class="p1">— А потом что?
— Я вернусь.
— Ах ты, малыш, — сказала она, — сколько тебе лет? Это все цирк, машины?
А перед ним снова Северный полюс, белый медведь, и танцовщица чуть вздрагивает на холсте, и струя фонтана переламывается пополам; он снова на эстраде и представительная дама в переливающемся капоте сидит за столом, накрытым бархатом; и вот вы входите в помещение, полное света, и среди этого света есть еще светоч.
В это время она спрашивает:
— Как ты сказал его название? Континентальный цирк? Но, малыш, ведь это же все для того, чтобы поразить публику — эти чудные имена, мишура, разрисованные холсты: эти бедняки зарабатывают себе на жизнь; они, как могут, завлекают народ. Они поступают, как я.
— Ах, — сказал он. — Но это же еще не все.
— Как ее звать?
— Я не знаю.
Она рассмеялась и продолжала:
— Ты говорил о ней твоей невесте? Это было бы неплохо, это бы ее позабавило.
Он шагнул вперед.
— Это ее не касается.
— Значит это меня касается?.. А, понимаю: я должна тебе помочь. Сколько тебе лет? — продолжала она. — Эх, Жозеф, — говорила она, — ты ведь больше не ребенок. Так-то!..
Он стоял с опущенной головой; он думал: «Я должен уйти..»
Но вот он опять поднял голову и сделал еще шаг вперед.
— И все-таки есть необыкновенные вещи.
— Где?
Он сказал:
— В жизни.
— Ты так думаешь?
Он снова опустил голову; он услышал, как она встала, а затем подошла к кровати и села на нее.
— Они встают на каблуки — и только. Смотри, малыш, — сказала она. — У меня они тоже есть, туфли на высоком каблуке.
Он поднял голову: она сняла сандалии и взяла под шкафом пару модельных туфель. Она сразу выросла перед ним, оказалась выше.
— Видишь, как можно стать большим, малыш, а, малыш, видишь теперь? Если хочешь, можно обмануть мир.
— И все-таки в мире есть прекрасные вещи.
— А я, — сказала она, — если я захочу? Скажи, Жозеф, в тот вечер разве я не была прекрасна?.. Когда те бросили тебя в воду, а ты, ты не осмеливался на меня смотреть. Они бросили тебя в воду, почему? И ты все- таки пришел...
Но он говорил:
— Есть все-таки белизна…
— Да это же невсамделишное, — говорила она. — Они пудрят себе руки.
Он больше не глядел на нее.
— Они кладут белила и румяна на лицо. И на них надето трико, — говорила она.
Он не глядел на нее. Она сняла корсаж, села перед зеркалом и стала накручивать на пальцы волосы.
— У нее локоны, — говорила она, — хочешь, и у меня будут локоны? Скажи, как она была одета? Не велика вещь — танцовщица на проволоке, — говорила она. — Такое же ремесло, как и у меня… Тоже нужно выставлять себя напоказ перед мужчинами. Постой- ка, — говорила она, — у меня есть все, что надо, только нет трико. Но и я тоже натираю ноги белым кремом.
Он сказал:
— Ну что ж, я ухожу.
— Не сейчас, — сказала она, — я должна тебе показать. Ах, Жозеф, ты меня больше не любишь?.. Это все обман, эти браслеты, это вводит в заблуждение, но все обман.
— Неправда, — сказал он. — Есть вещи, которые не обманывают.
Она громко хохотала, а он, по-прежнему с опущенной головой, отвернулся от нее и как будто собрался уходить; но она:
— Постой, ты мне потом расскажешь.
Дверь оставалась полуоткрытой; он услышал, как она прошла мимо него, затворила дверь, повернула ключ в замке.
— Потом открою, но не теперь. Закрой глаза. Я сейчас скажу: «Раз, два, три, смотри. .» Ах, как ты еще наивен. И к тому же это ведь для твоего блага.
Слышен был шум открываемых коробок и флаконов.
— От нее тоже хорошо пахло, от той женщины? О, — сказала она, — это нетрудно... Вот, готово. Раз, два, три..
Но он не смотрел на нее. Он как сидел на стуле вытянув шею, так и не шелохнулся.
— Жозеф!
Он покачал головой.
— Эй, Жозеф!
Он сказал:
— Это ложь.
Она ответила:
— Все ложь. Все, что красиво, лжет.
Он сказал:
— Неправда!
И потом сказал: «Отвори дверь».
— Нет, — сказала она. — Ведь ты пришел, зачем же тогда ты пришел? — говорила она.
Он слышит, как она подходит к нему, он встает, от перемещения тела голова приняла другое положение, он отступил назад и вскрикнул: «Ах!»
— Разве я не похожа на нее?
— Нет, — сказал он, но тут же усомнился в своей правоте: такая она белокурая и вся розовая, — и плечи, и грудь, и ноги; она такая чистая и белая, с перламутровыми отсветами, с нежными красками цветка.
И она сказала:
— Разве это не то же самое?
Но он:
— Нет, это не то же самое.
Тогда она воскликнула:
— О, упрямец!
Потом подошла к нему, он отпрянул, и он говорит: «Нет, потому что ты, ты лжешь».
— Ну и что ж, раз ты меня любишь.
— Я не люблю тебя, — сказал он, — убирайся.
Но она была подле него, белозубая, с красными губами; ее волосы падали ей на лоб, как стружка, выходящая из-под рубанка столяра. Ее можно накрутить на палец, нужно только немного клейкой воды.
— Убирайся!
Она стоит на месте. Но и он не уходит; тогда она говорит:
— Ага, видишь... Это все-таки правда! Есть все- таки что-то истинное в этом, а, Жозеф?..
Теперь она отступала, а он, вытянув руки, шел за ней.
X
Он смотрит на руки и видит, что они пусты.
Он на горе, совсем недалеко от места, где нашли папашу Пенже; он смотрит на свои руки, лежащие на коленях, — они пусты, удивительно пусты и расслаблены. Они не двигаются, они покойны, ибо сделали то, что требовалось. Они избавили нас от лжи.
И что остается? — думает он.
Он опять смотрит на руки и изумляется им. Он долго шел, но даже не заметил, что идет. Он долго поднимался в гору, не осознав даже, что поднимался. Он ступал по твердой земле, как по воздуху, словно его что-то поддерживало, уносило вперед, приподнимало над землей, словно его тело было в каком-то другом месте, нежели его душа. Разделен на равные доли. Одна часть уходит в ночь, другая осталась позади.
Она тихонько говорила: <Ну что, похожа я на нее?» Он спросил: «На кого?»
Он держал ее обеими руками за шею; она говорила: «Видишь, какая я нежная. Нежная и гладкая везде. Она такая же, как я?»
— Кто?
— Ты прекрасно знаешь... О! Речь же не о Жоржетте… Нежная, — говорила она, — видишь, малыш. Видишь, все то же самое.
Он сказал: «Неправда!»
— Та,
