затем прошел мимо мадам Ташрон, не замечая ее, а она по-прежнему сидела на ступеньке, и бросился бегом по направлению к деревне.
Какая-то женщина спускалась по улочке, вытирая о фартук руки. За ней тащились дети и сосали пальцы. Затем из всех окон стали высовываться головы. Таможенников теперь было трое, затем приехал первый жандарм на велосипеде, а один из таможенников стоял внизу лестницы, не пуская никого наверх; народ взбудораженно переговаривался, и кто-то говорил:
— Это, конечно, он ее прикончил.
— Кто он?
— Бродяга.
— Как он выглядел?
— Небольшого роста старикашка с седой бородой.
XI
Предупредить Жозефа взялся Метраль; в девятом часу он отправился к мадам Жаке, надеясь застать его, но она сказала:
— Его дома нет.
Мадам Жаке пригласила Метраля: «Присядьте».
Он был настолько взволнован сам, что не заметил, насколько выглядела спокойной мадам Жаке, потому что она ничего ему не сказала, а сказала только:
— Что случилось?
— Я ищу Жозефа, потому что стряслась беда...
— С кем?
— С официанткой из кафе. Ее только что нашли убитой у нее в постели.
— Да что вы?
Он не обратил внимания, что мадам Жаке отвернулась от него, так что видны были сбоку только ее мохнатые брови и над ними красный бумажный платок, которым она повязывалась до самых бровей.
Она сказала:
— А кто убил-то?
— Бродяга.
— Его арестовали?
— Пока нет.
— А!
Теперь она повернулась к нему спиной, занятая мытьем посуды, которая осталась от завтрака.
Он снова попробовал: «А Жозеф?», но она ответила: «Не знаю».
Он сказал:
— Как это вы не знаете?
— Так, я не слышала, как он ушел. Должно быть, он вышел, когда я еще спала.
Она сказала:
— Он, может, у Жоржетты.
— Тогда я бегу туда.
— Извините меня, — говорил он, — но скоро придут представители правосудия и потребуют, чтобы Жозеф был свидетелем.
Она не успела ничего добавить, так как он уже шел каменистой дорогой, а его тень обгоняла его, длинноногая и почти без головы.
И вот уже Метраль кричит издалека папаше Боркару, вышедшему из дома.
— Жозефа у вас нет?
— Нет.
— Вы разве не знаете?
И он начинает рассказывать.
Но папаша Воркар только произносит:
— Баба с воза — кобыле легче.
Потом спрашивает:
— А известно, кто ее прикончил?
— Говорят, бродяга.
— Бродяга?
— Да, его видели. Старик с бородой и котомкой. Пошли за представителями правосудия.
Папаша Боркар говорит:
— Я иду. А ты?
— Нет, я ищу Жозефа, — говорит Метраль..
— Я его не видел.
— А мадмуазель Жоржетта?
— Она, должно, в своей комнате.
Воркар пошел на кухню за жилетом, который висел на гвозде; он сказал Маро:
— Нет, ты остаешься... Слышишь?
Он сказал Метралю:
— Погляди, чтобы не убежал.
Потом позвал:
— Жоржетта, где ты?.. Эй, Жоржетта!
Спустя минуту из дома донесся голос:
— Здесь.
— Что ты делаешь?
— Одеваюсь.
— Сейчас придет, — сказал папаша Боркар. — Она как услышала, так и упала на стул.
Маро скулил, тяжело и коротко дыша, он сидел, свесив язык, перед дверью дома и наблюдал оттуда за хозяином. Она подумала: «Это он!», она подумала: «Тем лучше!»
«Конечно, это он», — думала она, она в этом была уверена; словно пелена разорвалась в ее мозгу, и все, что произошло, выстроилось в логический ряд, высвеченное светом дня.
Но как говорить с Метралем, чтобы у него не мелькнуло и тени подозрения?
Сначала надо, чтобы стал другим голос, надо вернуться назад, стать такой, какой она была, такой, какой она перестала быть; сначала переделать голос, который все знает, свой обычный голос (она ведь теперь другая); всё, готово, она сказала из глубины комнаты:
— Мосье Метраль, я сейчас иду.
А он со двора:
— О! Мне не хотелось бы вас беспокоить.
У нее в мыслях: «Это он!». Она думает: «Он любит меня. Он сделал это, потому что любит меня. А та стесняла. Она была всему помехой». Она открывает рот.
Она беззвучно и недолго смеется.
«Между им и мною больше никого нет».
Она стоит перед зеркалом и изо всех сил старается изменить выражение лица, она делает его спокойным, таким, как прежде, как обычно, потом, словно она ничего не знает:
— Что случилось?
— Дело в том...
К счастью, они в кухне, а там темно.
— Дело в том, — говорит Метраль, — что Мерседес, ну знаете, официантка... Ее задушили...
Она сказала:
— Ах!
И только.
— Ну, вот, я ищу Жозефа...
— Его здесь нет.
— Да где же он наконец?
— Думаю, он в Женеве.
Эта мысль о путешествии только что пришла ей в голову. Прекрасная мысль.
— Он должен купить кое-какую мебель для нашего дома.
Она оживлена, весела, слова даются ей легко; она говорит много и быстро:
— Вы были у его матери?
— Я оттуда.
— Ну и что?
— Она его тоже не видела.
— О, я же вам говорила. Он, должно быть, уехал очень рано. Погода-то, видите, какая хорошая.
Кровь стучала у нее в жилах, и щеки горели, но она поняла, что Метраль ни о чем не догадывается, потому что в раздумье говорил:
— Ну тогда извините меня, я пойду обратно. Должно быть, они уже опрашивают людей.
— Ну конечно, — сказала она, — ступайте скорее.
И потом еще сказала:
— А как она выглядела?
— О! — сказал он, — боюсь вам и говорить.
— А кто же, — спросила она, — это обнаружил?
— Мамаша Ташрон.
— А где?
— В ее комнате.
— Значит, туда входили? О, — продолжала она, — туда легко было войти, внизу ведь сарай!..
«Это ради меня!» — говорит она себе.
«Это из-за меня!» — говорит она себе, глядя вслед уходящему Метралю.
«Из-за меня, значит, он меня любит», — и она смотрит на голубое с белыми облаками небо.
«Но только где же он?»
Она подзывает к себе Маро.
— Ты знаешь где? Ты же все знаешь.
Она села на скамейку перед домом. Взяла Маро за уши и поцеловала его в морду.
Он поднял к ней полные любви глаза. Его коричневые зрачки окружены голубым ободком, словно их омывает мыльная вода. Она держит его за голову и говорит: «Хороший пес!» А про себя думает: «Если б только у меня в доме была какая-нибудь его вещь; ах, — думает она, — если б только он что-нибудь у меня забыл... Ага! — вспоминает она, — есть его старая фуражка..»
— Маро, сидеть!
И в то время как Маро остается спокойно сидеть, она входит в дом и выходит оттуда с фуражкой.
— Чья эта вещь, Маро, чья? Ну, может, пойдем?
Она подумала, что и с тем было так же: «только Пенже был мертв, а Жозеф живой».
Маро начал отрывисто тявкать и вертеться вокруг нее, но, насколько хватает глаз, на
