лечь позади нее. Он тут, вот он, и все хорошо, потому что он здесь, в реальном мире, на нем одежда, неподдельная, веревочные туфли, фуражка, и она увидела, что он тихонько шевельнулся.
Он переместил руку, лежавшую на бедре, потом изменил положение головы, приподнял ее; уронил, потом поднял снова.
Она не шелохнулась, ничего не сказала.
Она стояла, ничего не говоря. Он провел рукой по глазам. Медленно сел, зевнул.
Тогда она сказала:
— Жозеф!
Он посмотрел на нее:
— А, это ты! Откуда ты тут?
— Ты прекрасно знаешь.
Он спросил:
— Как ты узнала, что я здесь?
— О! — сказала она, — я знаю все.
И она сказала:
— Но сперва надо, чтобы ты знал, где ты для всех. Ты в Женеве...
Она засмеялась.
— Ты в Женеве, так мы всем сказали, тебя ведь ищут.
Глаза ее блестели, она смотрела на него.
— Это ты! — сказала она. — О! Я знаю все... Скажи, Жозеф. Скажи сперва, что это ты, Жозеф.
Он ничего не отвечает, только смотрит на свои руки: они на коленях — и одна, и другая.
— Я прекрасно все знала. Ты понимаешь, почему я пришла. Нужно будет как-то все утрясти. Они арестовали бродягу...
Он ни о чем не спрашивал.
— Только бродяга сможет, наверное, доказать, что он ни при чем, и тогда всем покажется странным, что нет тебя. Поэтому я и сказала им, что ты отправился в Женеву. Ты поехал в Женеву, чтобы приобрести кое- какую мебель для нашего дома.
Он ни о чем ее не спрашивал, но она этого не замечала, заботясь только о том, чтобы ничего не упустить, сказать ему все, что надо.
— Я бежала сюда, чтобы узнать, что ты намерен делать, я-то сама знаю, что я буду делать, и главное, чтобы мы говорили одно и то же. Что ты намереваешься делать?
Тогда он сказал:
— Ничего.
— Жозеф!
Он наклонился вперед, обнял руками колени, под ним все прекрасное, что есть вокруг, всех цветов, освещенное дневным светом: вода, земля, воздух, который между нами и водой, между нами и землей; казалось, он собирался остаться тут навечно.
Но она:
— Тебе надо идти.
— Куда еще?
— Слушай, у моего отца есть сарай. Там тебе будет хорошо, там можно развести огонь. Только прикрой дверь как следует.
Он ничего не сказал, однако встал и пошел за ней. Она шла впереди. Он повиновался ей. Они двинулись по крутому склону наискосок и поднялись еще немного до плоской площадки, которая все равно, что верхний этаж дома на столбах. Когда ее край оказался на уровне их голов, они смогли увидеть поверх этого края квадратный луг, полого спускавшийся вниз, и на нем деревянный домик с кирпичным цоколем.
Она подошла к куче досок и достала из-под них ключ от входной двери.
После полудня, поскольку смотреть в «Морячке» уже было нечего, люди стали расходиться по домам. Дверь пристройки опечатали.
Они толпились перед домами или у церкви и обсуждали новость; у мадам Жаке собрались женщины.
Они стояли группками, по двое, по трое — здесь, там; а дома у них низкие, в большинстве — одноэтажные, с крышами под толстой черепицей, которая нависает над ними, так как водостока нет; они стояли, крупные, маленькие, положив руки в карманы.
Новости перепархивали от группы к группе.
Какой-то человек пришел и сказал:
— Кажется, есть еще один.
— Кто еще один?
— Еще один бродяга.
— А где он сейчас?
— Его ищут.
— Каков он на вид?
— Высокий, бритый.
— А что сделали с маленьким?
— Его увезли в Эвиан. Сейчас как раз его допрашивают.
Но булочник расхохотался.
— Совершенно голая! Ее ведь нашли голой, да? — говорил он. — Совершенно голой? Что она делала, голая-то? Раздел ее тоже бродяга?
Ему сказали:
— Этой ночью было жарко.
И еще говорили:
— Тем не менее народу пришло всякого из Эвиана, из Томона, из Бувре — отовсюду...
Толстый мужчина продолжал:
— И ничего на теле!..
— Автомобили, велосипедисты...
— Невелика птичка, однако.
— Да, — говорили в толпе. — Стоит ли идти на такие расходы ради этого?
Тут все увидели Жоржетту, шагавшую по дороге, а перед ней — ее тень, ибо солнце уже клонилось к закату.
Она сказала:
— Добрый вечер.
— Добрый вечер, добрый вечер... Ты только идешь? Да, не больно ты любопытна...
Она сказала:
— Я этого не люблю.
А ей в ответ:
— Однако же это интересно... Хоть бы взять этих господ из полиции. Сколько они снимков сделали!
Но она сказала:
— Вы не видали моего отца?
Тут подошел Тапонье.
— Твоего отца? — сказал он. — А как же, я его видел. Не беспокойся о нем. Он с товарищем по имени Коко, из Бувре. Ты знакома с ним? Нет? Ну так они у Донне. Они там среди охотников; им есть что порассказать. С тех пор как закрыли кафе, Донне не сидел сложа руки.
— А! — сказала она. — Так они его закрыли?
— Само собой, иначе и быть не могло. Мамаша Ташрон слегла. И потом она...
— Что они с ней сделали?
— Положат в гроб и увезут, надо же кафе открывать.
— А!
— Совсем голышом, — говорил булочник, — ни одной нитки на теле.
Она поняла, что никто ни о чем не догадывается. Поэтому она веселая, оживленная, раскованная.
— Мне надо идти, — сказала она.
— Куда путь держишь?
— К своей будущей свекрови.
— А! А что же твой жених. Его что-то не видно.
— Его здесь нет.
— А где он?
— В Женеве.
— В Женеве?
— Да, — сказала она, — по хозяйственным делам.
Ее спросили:
— И скоро вернется?
— Да, — отвечала она.
Они смеются.
— Когда же свадьба?
— Осенью... До свидания.
Все шло, как она задумала; она вела игру. Толкнув дверь в дом мадам Жаке, она услышала на кухне женские голоса, но увидев ее, женщины поднялись. «А, вот и Жоржетта, пока».
И ушли. На кухне остались только Жоржетта и мадам Жаке, солнце в это время уже было разрезано горами надвое. Прекрасный его розовый цвет муслином лежал еще некоторое время на садовых деревьях, что росли за кухней, и через окна набрасывался на обеих женщин.
Мадам Жаке говорила:
— Ты видела его? Ах, где он?
— А все Маро, — говорила Жоржетта. — Все хорошо, — говорила она. — Никогда не узнают, кто виновен. И даже если узнают, все равно все устроится. Вы бы слышали, что люди говорят.
— Да?
— Да, — говорила Жоржетта, — а сейчас все думают, что он в Женеве.
— Так что же ему теперь делать?
— Вот-вот, — сказала Жоржетта.
Время у нее было, и она присела. Мадам Жаке села против нее.
Теперь все вокруг них посерело, как бывает, когда ветер
