развевает по всей кухне золу из очага.
— Понимаете, нам нужна будет одна или две коровы, когда мы обзаведемся хозяйством. Он переходит горы. А я скажу ему, чтобы он послал мне открытку из Женевы. Он отправился в путешествие в сторону Сикста, чтобы обзавестись скотиной.
— Ты ему об этом сказала?
— Нет еще. Но я пойду и скажу, он меня там ждет... Только нужно бы...
Она сказала:
— Я взяла все, что у меня было. Двести франков.
Она вытащила из кармана кошелек.
— Может, этого недостаточно.
Но мадам Жаке сказала:
— Тебе нужны деньги? У меня — есть.
И внезапно поднявшись:
— Сколько тебе надо?
Все хорошо. На дворе уже почти ночь; слышно, как закрывают двери домов, люди прощаются, стоя у дверей.
Показалась мадам Жаке.
— Вот пятьсот франков, этого хватит?
— О! Конечно, — сказала Жоржетта, — он сможет даже телку купить. Все хорошо, — говорила она, — не правда ли? Если увидят, как он возвращается с телкой, и новую веревку, и еще молодую шерсть животины.
— Ну а твой отец?
— Он, он с другом, с охотником, — говорит Жоржетта, — его еще там нет и потом, знаете ли, он любит побыть один. В счет идут только друзья Жозефа...
— Они ушли с шаландой.
— Они отказались от забастовки?
— Да, все устроилось.
— Все хорошо, — говорила она.
— Будем надеяться, — говорила мадам Жаке.
В ночном сумраке она поднялась к себе, кругом ни души. Маро сидел на цепи, увидев хозяйку, он начал скулить. Она приказала ему молчать. И пошла приготовить ему похлебку, потом принесла ее, а потом приказала ему идти спать в свою конуру. Она видела, что все идет как надо, все так, как она и рассчитывала. Она подошла к бочке с вином, наполнила бутылку и пристроила ее в глубине корзины, рядом положила большой кусок колбасы, которую приготовила накануне. Сверху накрыла все это чем-то мягким и, поскольку она обо всем подумала, и о том, как приятны первые фрукты, она сорвала в саду пять или шесть созревших раньше других желтых яблок.
Она позаботилась обо всем, но ее заботы еще не кончились, и она взяла тряпку, привязав ее с четырех сторон к прутьям корзины на случай, если будет ветер, хотя ветра не было и в помине. А на случай, если б она встретила кого-нибудь, и этот кто-то, конечно, удивился бы, увидев у нее в руках корзину в ночное время на дороге в горы, — но она никого не встретила, — а если б случайно встретила, сказала бы: «А что такого? Я иду к нам, мне надо подняться к отцу в сарай для сена». Что на это скажешь? Ведь это правда.
Маро заснул в своей будке. Она открыла дверь, чтобы посмотреть, что на дворе.
Это был конец лета — ленивое время года. Погода стоит прекрасная, небо усеяно облачками, круглыми, неподвижными, как острова в открытом море. Среди этого моря, словно огни маяка, светят две-три звезды, так что видно как раз настолько, чтобы не сбиться с пути; и потом, думает она, я возьму аварийный фонарь. Зажгу его в лесу.
Кругом разлито безмерное спокойствие — воздух вокруг деревьев недвижен, ни один лист не шелохнется.
Время от времени среди этой тишины вдруг вскрикнет птица, но приглушенно, как бывает, когда у женщины горе и она закрывает рукой рот, чтобы не дать этому горю вылиться наружу.
XII
Он сидел в глубине помещения на матраце. Он весь ушел в свои грезы.
— Ты здесь?
В руке она держала фонарь; она подняла его на высоту своего лица, язычок пламени за толстым выпуклым стеклом был неподвижен.
Она сказала:
— Жаль, что ты сидел без света, но теперь он есть. Все будет хорошо видно, мы будем видеть друг друга.
Она поставила фонарь на стол.
Он осветил край кровати — не больше, не меньше, а вокруг него образовалось нечто вроде круглого гало, такого, какое бывает вокруг луны, когда погода портится; его оправа из толстых железных прутьев отбрасывала на стену тень в виде трех полос.
— А я тебе принесла поесть. Ты, должно быть, голоден, сколько времени-то прошло.
Она вынула из корзины все те прекрасные вещи, которые туда положила; сказала ему:
— Готово; ты идешь?
Он не шелохнулся; он продолжал грезить.
— Что с тобой?
— Я не голоден.
— Ну и что ж, — сказала она, — нужно заставить себя поесть, тебе это необходимо.
— Почему?
— Потому что тебе предстоит долгая дорога, и сколько времени пройдет, прежде чем ты выйдешь к деревне.
— Деревне?
— Ну да, — сказала она, — как знать, может, в шале еще есть народ.
Она накрыла на стол и продолжала:
— Поторапливайся, надо еще переговорить.
Он поднимается и дает подвести себя к столу, где мерцает красное пламя фонаря. У стола стоит скамья, он садится на нее. Напротив — другая скамья, на нее садится она.
Он достал из кармана нож. Нож о трех лезвиях и со штопором.
Он открывает штопор, поставив его перпендикулярно к ручке, и ввинчивает его в пробку бутылки, которую она принесла.
Потом он открывает самое широкое лезвие ножа и отрезает себе ломоть хлеба.
Она заулыбалась.
— О, Жозеф! Ты знаешь, время у нас есть. Подождем рассвета. Который теперь час?
Он смотрит на свои часы, но они остановились.
— Не знаю, я забыл их завести...
— Неважно, — говорит она, — увидим, когда начнет светать. Ты возьмешь остатки провизии и отправишься в путь.
Он спрашивает:
— Чтобы идти куда?
— Ты перейдешь хребет.
— А потом?
— А потом будешь ждать.
— А! — сказал он.
Он съел кусок колбасы, выпил стакан вина; она, поставив локти на стол, склоняется к нему:
— Понимаешь, все устроено. Но только надо поговорить. Ты меня слушаешь?
Он снова поднимает на нее глаза, чем приводит ее в смущение: он смотрит на нее так, словно никогда не видел. Его глаза встречаются с ее, но они скользят по ее лицу, не задерживаясь на нем. В его глазах пустота.
— Жозеф! Эй, Жозеф!
— Что случилось?
Она говорит:
— Однако это интересно.
— Что?
— Новости... Понимаешь, ты сейчас в Женеве. А они, знаешь, они арестовали бродягу и будут его допрашивать. И если это не он, то есть еще один. Есть высокий безбородый и другой — маленький старикашка… Высокого они еще не нашли. На это уйдет время. Поэтому все хорошо получается, Жозеф. Ты, это условлено, ты в Женеве, потом ты покидаешь Женеву и идешь в сторону Бонвиля или еще дальше. Ты посылаешь мне открытку, я им скажу: «Он мне написал».
Казалось, он не только ничего не понимал, но не давал
