потому что непонятно. Не видно ведь болезни. Она где-то внутри. В животе…
Уже одно то, что вы вызвали во мне чувство униженности – будто я вор! – и оскорблённости – я живу у вас! – будет всегда преобладать. Что это – гордыня?
Только дураки-журналисты, приходящие с диктофонами и блокнотами, думают, что они влезли в мой мир, что их впустили! А теперь они ещё и сюда приходят. Но здесь не мой мир!
Стоят две зелёные чашки в горошек с кефиром. Да это не наши чашки! Стоит на столе маленькая пиала с творогом. Я слышу, как утром Твоя мама мешает этот творог с молоком и вареньем… Тебе! А я как же? Я ведь тоже здесь живу… «Мы прогораем!» – написала Твоя мама записочку. Мы тратим слишком много электричества? Со мной потребление электричества увеличилось? Почему-то Твоя жена именно сейчас хочет постоянно звонить и чего-то требовать… Вы же живёте вместе уже… три года, четыре? Всё время Твой сын здесь, и он сидит с Твоей мамой в её комнате… Ну а что же – он должен сидеть со мной, да? Здесь даже сесть негде!!! В этой комнате одиннадцатиклассника, в этой келье-конуре! Я попала в западню! Потому что это неправильно! Я что-то пропустила… такого не должно было произойти… Здесь никто даже не спросит меня: что же происходит? Никто не интересуется мной. Здесь жизнь идёт своим чередом. Никто не изменил своих привычек. Никто не учёл меня. А подумаешь, какая-то девица/женщина/баба! Сколько баб или девиц здесь уже жило? Я ведь не знаю… А когда Ты исчезаешь – я вообще здесь будто подкидыш! Я никогда не жила с чьими-то родителями!!! Зачем Ты привёл меня сюда? Что Ты наделал? Ты ничего не смог сделать для нас…
Я – как мышка. Даже боюсь выйти пописать. Почему, откуда это? Да просто я ощущаю свою ненужность и от этого униженность. А униженной и оскорблённой мне не хочется вообще жить! Почему никто ни о чём не спрашивает меня? Я пустое место?.. Я слышу смех Твоей мамы. Хохот… Как это они могут смеяться? Смерть ведь кругом. Они не видят? Они не хотят, наверное… Мы их не видели, мы их не знали, от нас их тщательно скрывали… Это про наркоманов, бандитов, воров… Это они так говорили мне в 91-м году весной – люди поколения Твоих родителей в Питере. Про своих детей! Они у вас под носом ширяются в туалетах, а вы не видите?! Они спят сутками на «кумарах», ломках – а вы не понимаете?! Чем же вы таким важным заняты, родители? Зарабатыванием денег! Отец – добытчик. Освобождён от волнений. Мать – хозяйка. Занята домом/бытом. Что это за уродство?! Это разделение…
Меня никто не любит! Ты больше не хочешь покатать меня на лодочке. На нашей волшебной лодочке! Ты яростно-зло рявкнул мне, что болен… А я только что прилетела из Парижа. Я привезла всякие штучки-подарочки маленькие. Башмаки тебе… и даже зимние меховые стельки… Наташка ошизело смотрела – «стелечки ему привезла из Парижа… с ума сойти!» А потом: «Да на хуй ты возишься с ним! Он вообще – пень и тень!»… Мы плывём на нашей волшебной лодочке в царство Аида. Это Смерть переправляет наши души в подземное царство по чёрной реке. Неужели никогда больше не будет света, Тебя светлого? Проснись! Господи, я даже не могу закричать здесь Тебе. Заорать! И орать долго-долго! Устроить бунт, всё побить-разбить. Перерезать себе вены! Тебя зарезать! Всё шёпотом, только шёпотом. Чтобы никто ничего не видел и не слышал. Люди в шорах. Только вперёд. А впереди – огород, рассада, огурцы, помидоры. Банки, банки, банки для компотов… Тебе. Сколько Тебе лет?
Как это получилось, что я села в такую лужу и не вылезаю из неё? Я положилась на Тебя… Я ведь сидела в лужах… Но я всегда из них вылезала и сразу навёрстывала упущенное, совесть не давала мне покоя.
«Разница у алкашей с наркоманами в том, что наркоманы не испытывают угрызения совести… так, чего-то там у них ёкает и… по новой!» – сказал врач Петя. Ещё сказал, что наркоманы – неблагодарные свиньи, сколько им ни помогай. Происходит крутая перестановка ценностей. И у меня тоже – я всё-таки гордилась, что могу сама заработать себе на жизнь и нам тоже. А здесь никто даже не знает, что я делаю. Откуда у меня деньги. Да я писатель! И Твоя мама в изумлении смотрит на меня… То есть ей и таким, как она, в голову не может прийти, что рядом живёт писатель. Что я, такая, как я, могу быть писателем! Ха-ха-ха, засмеялась она на мою радость о том, что есть письменный стол, – «они с отцом уже хотели его распилить!» Сволочи! Я заработала себе искривление позвоночника, у меня выработался хронический остеохондроз, или как это там пишется? У меня воспаление тройничного лицевого нерва! У меня скрытая форма пневмонии! «Смертюшка! Забери меня отсюда…» – как это мальчик писал на деревню дедушке?.. И я тоже – зову её по ночам при свете этой синей лампы: «Миленькая, приходи и забери меня. Пожалуйста».
Апрель 98-го
Поговорив с Шаталовым, всегда получаю какие-то номера телефонов издателей, телевизионщиков – полезную информацию то есть.
Поговорив с Лимоновым – ощущение нелепости и недоумения. Правильно я написала когда-то: задиристый петух. «Только пришёл. Наорался. Язык отсох!» Это он только что пришёл с митинга. Я думаю, отсохнет язык – одно и то же твердить столько лет! Странно, что в телерепортажах об этих митингах его в основном показывают позади кого-то. То Анпилова, то Проханова, то ещё каких-то дядек. Ещё он поделился своей «бедой» – видел Елену и был в шоке. Она стала толстая, опухшая, в кошмарных якобы одеждах. Я говорю: может, ты просто не понял, она же всегда, по-твоему, была шикарна и модна. Нет, завизжал Л., она стала мещанкой? (По-моему, она всегда ей и была.) «Старая опухшая дура», – сказал он. Когда, интересно, в последний раз он смотрел на себя в зеркало, на свою любимую шею? «Никто из нас не становится моложе», – произнесла я чью-то дежурную фразу. Но он фыркнул и горестно сообщил, что разрушен ещё один идеал. «Созданный поэтом», – добавила я. И ещё подумала: он ведь больше не поэт, всячески отбрыкивается от этого. Поэтому и поэтический образ изжил себя… Хотя разве можно в себе это убить-изжить? Скорее всего, это действительно «идеал» себя изжил, потому что создан был провинциальным юношей. Господи, как они
