быть Настасьями Филипповнами или Аннами Карениными, Эммами Бовари или Жюстин Дарелля, близнецами из «Магуса» Фоулса и Прекрасной Незнакомкой Блока. Машка, впрочем, – так и не могла выбрать женскую литературную фигуру для подражания. Так, чтобы она не только была бы написана, но и сама бы писала. Даже Нэнси Кунар не дотягивала до необходимой известности. Кто помнил, что это она первая издала Бэккета? Кто помнил её стихи, её «чёрную» антологию? Жорж Санд была так далека и буржуазна, Коллетт любила женщин и кошек…
Вот они уже все трое были в квартире. Писатель увидел кота на диванчике – лапка забинтована. «Даже кот у тебя не выживает!» – подумал он о Машке, уже сидя на батарее, на радиаторе, упавшем на Машкину ногу и она ходила, припрыгивая, как кот, с забинтованной лапкой. Марсель стал снимать комбинезон, надетый поверх его одежды. Надо было отойти куда-то в сторону, но он снимал его тут же, посреди комнаты. И писатель не говорил ему: «Хули тут раздеваться, убирайся вон в своём комбинезоне!» Нет.
Трагедию, дайте мне трагедию! Вот что надо русской женщине. Чтобы были кровь и слёзы, проклятия и прощения, ножи и раны. Писатель как-то сказал Машке, что ей нужен хороший человек, любящий не рифмованные слова о небе и деревьях, а любящий небо и деревья. У Блока это было… но писатель не понял! Как и Блок, видимо, не понял бы Марию, считающий, что женщины вообще не способны на творчество… Ей нужны были слова! Ещё как! Чтобы записаны были все страсти! Иначе в них не было ценности! Может, они и переживались ею, чтобы потом, в тишине, одной, записать, играя со словами, переставляя страсти местами, создавая из них конструкцию, из хаоса порядок?
Вот она сидела перед ними – певица. Лампа Аладдина! Два Аладдина тёрли её со всех сторон изо всех своих сил? Она сияла и сверкала – русская Аладдинова лампа. Чем больше её тёрли, тем прекрасней становилась она, волшебная Лампа. Вот они уже два месяца натирали её, каждый в своём углу, со своими средствами, – они работали, как загипнотизированные натиратели ламп, ожидая: в чьих руках она произведёт волшебство.
– Выбирай! – сказал писатель, имея в виду: кончай ебать нам головы, русская девка.
Она сияла, девка, Аладдинова лампа, хотела сиять.
– Можно бросить жребий! – выпустила она клуб дыма, не заботясь о том, кто выиграет.
– Лучше пулю в лоб, – сказал, конечно, француз и сделал жест: два пальца – дуло у лба, и дуло-пальцы, они слегка отскакивают, от лёгкой отдачи выстрела в руку, в кисть, потому что небольшой пистолет.
Писатель терпеть не мог неизвестности. Он выдул полбутылки вина, поставленной Машкой для атмосферы дуэли. Он что-то говорил по-английски Марселю. «Он не понимает…» – сказала Машка тихо. Она подумала, что, видимо, это и есть сцена того финала, к которому она вела. Когда решается – с кем она! Но в то же время она видела, что писатель как-то нерешителен сам. Почему он не выгнал француза? «Dehors!» не кричит ему. А француз не ёрзает на стуле, выжидает. Видимо, они сами не решили – кто из них сильнее. «Видимо, я не совсем ещё его довела», – мелькнуло у Машки в голове. До чего она должна была его довести? Она думала, что не она, а кто-то из них должен принять решение, положить конец, сказать: занавес! И она подумала, что этот француз, попавший в историю случайно как бы, она его заманила, чтобы воспользоваться им, чтобы его использовать, – он стал как красная тряпка для быка-писателя, он уже был мулетой перед быком-писателем, и Машка не могла засмеяться: «Ну всё, Марселик! Твоя роль закончена. Ты мне больше не нужен. Я вижу, что писатель любит меня!» Нет-нет, она не могла так сказать, потому что уже сама любила этого француза немного. Она попалась! Лампа Аладдина. Они, как багдадские воры, крали её – то один, то другой, но волшебно она оказывалась ничьей, и они опять крали. И Машка подумала: «Украдите же меня кто-нибудь насовсем!»
– Сейчас, если ты не решишь, если ты не скажешь, я уйду и никогда больше ты меня не увидишь.
Как если бы бомбардировщик летел в свободном падении, уже всё быстрее и быстрее, всё ближе и ближе земля, но вот его выруливают, возвращая под контроль.
– Зачем ты так говоришь…
Писатель выпил залпом вино, встал и, не глядя на певицу, вышел. Опять самолёт летел в свободном падении, но до земли было ещё далеко.
* * *
«Впервые за долгое время одна. Перелистала свой дневник трёх последних месяцев.
Кошмар. Охи, ахи и ничего больше. Так и пишу – лень записывать! Я совершенно отупела в своих страстях. Живёт и работает во мне только нижняя часть. Мужчины подлы. Когда им против шерсти, они прибегают к самому примитивному и противному – постарела, морщины, двойной подбородок. То есть неизменное отношение к женщине как к лошади.
Женщина так не воспринимает мужчину даже в моменты отвращения – она может сказать, что у него несносно занудный характер стал, а не то что кожа на шее дряблая. Большие уши Каренина, замеченные Анной, это фантазия Толстого. Впрочем, после разлуки всё замечаешь ярче.
Приходил Фи-Фи. Писатель открыл ему дверь, и Фи-Фи стоял на пороге руки в стороны, растерянно – весь в снежинках! Как по-рождественски. Как странно снег… В первый мой январь в Париже шёл снег, и я ходила в чёрных лаковых туфельках. Потому что уже в четырнадцать лет я видела во французских фильмах, как в Париже зимой ходят в туфельках, и мы с моей подружкой мечтали так же вот ходить… В России зимой ходят в сапогах на меху, надевая бабушкины носки к тому же Какие там туфельки… Когда смотришь какие-то кадры из зимней Москвы, все кажутся такими громоздкими, неграциозными, медведями. На них надето чёрт знает сколько!
Рождество всегда меня смущало, я не знаю, что делать на Рождество. Ни в Штатах, ни здесь. В детстве у меня, как и во многих почти советских семьях, был Новый год. Хотя были Крестные ходы. Что же они врут здесь!? Сама я в последний год мой в России ходила в Москве с Наташкой Глебас на Крестный ход. Народищу было!
В основном глазеющих. И религиозные нас не любили. Здесь Рождество у всех с детства. Даже самые дикие, как Марсель, идут к родственникам посидеть.
Папа Римский что-то сказал по-украински на это Рождество. В Союзе идёт усиленное возрождение религии. Люди пошло и вульгарно бросились в
