бруклинские и брайтон-бичевские смотрели на этот кабак, как на динозавровый заповедник. Они-то открывали у себя рестораны а ля советские – с ярким светом, с эстрадой и эстрадными советскими песнями, то есть пародиями на западные, на триста посадочных мест, с холодным мясным и рыбным ассорти, с Феликсом, объявляющим: «А сейчас прозвучит песня подарок Иосифу о тёте Хае!» А здесь стояла посередине Зоя – самоварная кукла и протягивала руки, как та самая берёзонька, которая «во поле стояла!».
Писатель поцеловал вышедшую Машку. Как-то осторожно, испуганно и с благодарностью. Они по шли вниз по Елисейским Полям. С кучами приезжих, иностранцев, как они вроде. Но они не орали, не шумели, не мешали. Вообще, они как-то бережно относились к своим заграницам, становясь в них своими и в то же время обращаясь с ними особенно внимательно. Писателя вообще всегда принимали за местного жителя, всегда спрашивали, «как пройти». Старушки просили его достать им из кошелька мелочь, в «Монопри», куда он ходил уже два года, работники уже знали этого мужчину с синей дорожной сумкой, приходящего два раза в неделю – курица, кофе, картошка, лук. Помидоры и вино – Машка приходила. Пиво – Машка уходила.
Они зашли в кафе. Слишком светлое, шумное, туристическое. С ливанцами в верблюжьих пальто, узнавших Машу, – приходили в «Разин». Машка подумала, что в коем-то веке они с писателем зашли в кафе, и оно такое поганое. С Марселем они ходили в специальные кафе, они выбирали, а с писателем так вот, вдруг… «Как же тут погано!» – подумал, но не сказал писатель. Он не понимал, что и Машке здесь не нравится! Писатель заплатил пятьдесят франков за два стаканчика вина; они дошли до drug store на Елисейском Кольце и купили две бутылки «Божоле» на пятьдесят же франков, взяли такси. А Машка всё переживала, а хватит ли писателю денег… Она слишком серьёзно относилась к литературе писателя. К его бедному литературному образу.
– Все к ебене матери валится. Гражданства не дали, ты – свихнулась, на книгу рецензий нет. Ты, бля, сглазила. Зима, перед Новым годом – и я один. Одному хуёво.
Машка сидела на матрасе одинокого писателя. Он – напротив, на полу, протягивая к ней руку. Не дотягиваясь до её руки и поэтому глядя на её сапоги. Не свиные (мод фризоновские!)… хотя, наверное, все сапоги делают из свиной кожи, только по-разному выделывают её.
– Мне приснился хуёвейший сон. Будто я нашёл тебя в корзиночке. То есть корзиночку с тобой я нашёл в могиле. Я подглядел из-за кустов, как тебя собираются в этой корзиночке похоронить. Я выскочил, всех разогнал и забрал корзинку. Ты там такая маленькая и вся грязная, и я её украл, забрал, чтобы спрятать.
– Это хотя и оригинальный сон, но он только лишний раз показывает твоё отношение ко мне – грязная, меня надо спасти.
«Ты живёшь в нереальном мире. Все твои эмоции, иллюзии и фантазии ты переносишь на реальность. Из-за этого ты не видишь настоящего и не можешь ему радоваться. Ты больна. Ты алкоголик и психопат. Веселье твоё больное. Ты хочешь сидеть в тёмной комнате и дымить своими вонючими сигаретками, накручивая себя на больные размышления. Ты не даёшь мне покоя. Ты влезла в мою жизнь, навязала себя и хочешь, чтобы я занимался тобой двадцать четыре часа в сутки. Ты впутываешь меня во все свои дела, ты делишься со мной всеми своими проблемами. Ты не даёшь мне ни на секунду забыть о твоём существовании, и я всё время должен думать – а не случилось ли что-нибудь с тобой, не укусила ли тебя собака, не наехала ли на тебя машина, не потеряла ли ты документы и деньги… Блядский крокодил! Destroyer себя и окружающих!» – прозвучал в голове у Машки монолог писателя, составленный из всех обидностей, когда-то сказанных им.
А теперь он сидел, гладил её сапог и говорил, что одному «хуёво», что он хочет с ней, даже «грязной в корзиночке». Все мужчины считали себя её спасителями. Это было что-то вроде женского признания о том, что «только с тобой, милый» или «ты первый, дорогой». Но тот же писатель совсем не ценил этого самого первенства, постельного, например, почему же он думал, что Машка будет благодарна за «спасение»?
– Почему же тебе не дали гражданство?! Ты даже налоги заплатил. Сам! Пошёл сам к ним: сколько я вам должен? Где это видано? Да ещё с литературы, которая уже, конечно, на благо Франции. Уже в списках писателей, творящих во Франции, ты состоишь. Тебе должны были почётное гражданство дать! Его дают – принадлежащим аппарату, истеблишменту… Я видела Вознесенского в «Максиме», на дне рождения Эртэ, старичок дизайнер. Как младенец, в кудряшках и улыбающийся. Ку-ку, наверное. Хозяйка устроила день рождения, поэтому и Вознесенский был. Она воображает себя меценаткой, вероятно. Теперь Вознесенский напишет и об Эртэ, как об Энди Уорхоле… Он не дурак, не останется здесь никогда. Зачем? Он при всех режимах умудрился быть на авансцене. А Любимов чокнутый. Его, конечно, все эти Ростроповичи уговорили… Создать здесь свою «могучую кучку», работающую на уничтожение СССР. Наверняка есть музыканты и композиторы современные, ненавидящие Ростроповича. Только они не принадлежат истеблишменту и их мнения никто не знает. Специалисты ведь тоже принадлежат. А какие-нибудь музыкальные революционеры, может, считают его старым хреном, не дающим музыке движения… А?
Писатель не слушал почти Машку. Он сидел со стаканом вина и вспоминал, как десять лет назад, в холодном и голодном Нью-Йорке, так же вот перед Новым годом он помирал, гибнул, грыз себе пальцы и загибался по ночам один. Человек правый, который всегда должен быть прав, он мог погибнуть, стать алкоголиком или просто убить себя, оставленный женщиной; тогда – Врагиней. Ведь это и её принадлежность к писателю, женщины, «белой лэди» формировала его самоуважение – у меня такая, значит, и я!
Я! Но он оказался сильнее. Её побег не вырвал у него из-под ног фундамента, он просто стал чёрствым, никому не верящим, циничным, злым и сильным. И вот он смотрел на Машкину мордочку с монгольскими скулами и думал: «Довела меня всё-таки русская баба, заманила! Она, конечно, и не подозревает, что, наверное, моя последняя любовь, что если с ней сейчас всё разрушится, то уж больше я никогда не поддамся, ни на чьи уловки, никогда…»
– Купим ёлку, а? Давай, Машутка…
Машка подумала, что ёлку-то они, может, и купят, но вот в Новый год будут порознь. Она будет петь. Как всегда. Как уже пять, шесть лет она пела
