религию. У них ничего не осталось. Всё разрушили – мораль, идеалы, мифы! Денег идти в кабак у них нет. И Запад пошло и вульгарно снимает все их религиозные обряды. Это же сокровенное дело, а они лезут своими камерами в лицо старушки, а лучше, конечно, более продаваемый имидж, девушки молящейся, заснять, как умирает в её глазах коммунизм и рождается Иисус Христос (первый коммунист, как говорил Алёшка Дмитриевич!). Для старушки коммунизма никогда не было, как и для девушки моего возраста. Были лозунги! Как и здесь – братство, равенство. Разве это есть в жизни? Для моей бабушки компартия была как клуб своих, „наших“ – как в фильмах про немцев говорили: немцы, фашисты, и „наши“. Моя бабушка никогда ни Маркса, ни Ленина не читала, как и тысячи других бабушек-коммунисток. Это было что-то для них скрепляющее в свой кружок, где свои. Люди не могут жить одни, им нужна организация. Что-то, к чему они принадлежат. Раньше это были большие семьи, где жили сразу три поколения. Но теперь такого нет. Поэтому есть клубы знакомств, the dansant[143]
для пожилых. А для молодых – skinheads, неофашизм, зелёные, enything goes! Лишь бы не быть одному! Одному быть сложно и невозможно для большинства. Независимо ни от кого, сам по себе, за себя отвечаешь, ни с кем не связан – кто это может?! Компартия – исключая элиту её – всё-таки обеспечивала людям бедным, которых большинство в СССР, какую-то поддержку: и моральную и физическую. Но в этом и заключается ошибка и, как следствие, провал компартии, как движения милитантизма[144], который сдох, уступив место богадельне. Лёша в „Разине“ сказал – назначь им дни. Фаби сказала – оставайся с французом. Мне даже в голову никогда не пришло подумать – лучше быть с русским.
Я, видимо, уже какая-то не совсем русская. И писатель тоже – непонятно, кто он.
Но, вероятно, мы из каких-то пещерных времён.
Когда были копья и шкуры. И такие животные инстинкты. Вероятно, мне важнее вот такие качества в человеке, аутентичные, а не приобретённые с книг. То, с чего начинается Я, а не оболочка интеллект. Голое такое Я, без кожи.
Потому что в критический момент не интеллект, а какие-то инстинкты, кровь, гены решают. Умом писатель знает, что ему совсем не надо быть со мной. Я только всё ему порчу. Мне даже сон такой приснился, будто он написал на бумажке: „Все они разворовывают меня по кусочкам, крадут меня у литературы“.
Но инстинктом своим волчьим он чует, что я его волчица. И он мой любимый волк».
Певица стояла у метро, у старого «Lido». Её провожали Марсель и Фи-Фи. О последнем она записала в блокнотике: «Отказался идти за сигаретами. Фи-Фи – Фу!» Не только поэтому он был «фу», он был всё-таки жутко неорганизованным. И Машка ругала себя, что не найдёт других музыкантов, что привязалась к Фи-Фи. Но она с таким трудом сходилась с людьми, что тащила своих старых друзей и знакомых в новые свои периоды жизни. Так было легче?
Она распрощалась с французами и стала переходить Елисейские Поля. Среди автобусов с туристами, среди туристов, вышедших из автобусов. Вот она шла в своём наглухо застёгнутом, как у лётчика, пальто, с развевающимися волосами, без шляпы. Серьёзная и строгая, с хмурым взглядом. Когда-то пытающаяся стать чем-то другим.
Походка кошки, голос птички,
Движенья и жесты игривы,
И ни следа от старой привычки
С утра похмеляться пивом…
Никакой птички из неё не получилось, конечно. Натура была сильнее. Руки в карманы, сумка на плече, суровый взгляд… За углом «Разина» стоял и смотрел на неё писатель.
Когда-то в детстве он мечтал иметь девушку-артистку, певицу кабаре. Это было экзотикой – так вот мечтать в украинском посёлке. И вот он смотрел теперь на эту мечту детскую, ставшую реальностью. Действительностью. Сумасшедшим домом. Сейчас он не думал, как обычно, «вместо того чтобы идти к победе, я должен возиться с тобой… с жидкой манной кашей!» Засохшей манной кашей был назван Аксёнов[145]. Певица прощала. Или прощала временно, думая, что отомстит? И вот она мстила! Она шла, и писатель восторженно смотрел, как идёт эта «жидкая манная каша».
Эта женщина блатная
Ходит, ножиком играя,
У неё между грудей:
«Мама, я люблю людей!»
У неё на ягодице
Красная звезда светится,
У неё тяжёлый глаз,
Ща пырнёт, товарищ, вас! —
придумал писатель стишок. По всей вероятности, о Машке. Она, конечно, не была действительно блатной, но улица, да-да, ленинградская подворотня, на ней отпечаталась навсегда. И вот она была такая дикая, как и детство писателя, и в то же время – с книжками, любящая всё-таки слова о деревьях и небе, рифмованные и нет, но и способная убежать в деревья, броситься к небу, как в страсть…
Она увидела писателя и зашла за угол. Он был в тёмных очках. Марсель, видевший его уже в тёмных, сказал, что писатель похож на гангстера, на уголовника. На бандита он был похож! Вот так они менялись ролями. Настоящий бандит старался быть интеллигентом, а интеллектуал становился бандитом.
– Что ты здесь прячешься?
– Вячеслав меня не пустил, бля. Я пьяный, наверное.
– У тебя вид убийцы. Конечно, он тебя не пустил. Он боится, что мы поругаемся, устроим скандал. Ну что?
– Не ходи на работу. Пойдём куда-нибудь… У меня есть деньги. А? – он брал её за руку, нежно так и грустно, Машка даже через пальто чувствовала, как много в нём тепла какого-то к ней.
– Сейчас я пойду, отпрошусь. Стой здесь, чтобы эти дверные хуи тебя не видели. Они такие поганые! Сами на дверях стоят всю жизнь, а смотрят на людей, как на вшей. Гады. Сейчас я…
Она спустилась в ресторан. Вячеслав стоял грустный, руки спереди. Как бы прикрывающийся, защищающийся или будто отказывающийся быть какого-либо определённого пола.
– Я не мог его пустить… Сегодня очень много людей… Ох, я понимаю все эти страсти. Ну вы уж осторожно, я сам сорвиголова, представляю, чем может кончиться… А вы такая темпераментная… Надо жалеть друг друга… Идите-идите… Дети-дети, я действительно себя в таких ситуациях чувствую каким-то папочкой для всех, всех мне жалко, я всем сочувствую… Идите…
В кабаке было как в кино. Будто Машка попала в фильм Феллини, на секунду всего влезла в какую-то карикатуру. Понятно, почему бывшие советские,
