тобой на разведку, — категорически заявил он и, отстранив широким жестом Кухаря, полез в заднюю кабину.
Пока Шмаков пытался понять, с чего вдруг комэска переменил решение (он посчитал это новым приказом комэски), Кухарь вцепился в капитана и потянул его от самолета.
— Отставить, отставить.
Котлов глянул на него с улыбкой.
— Салага! Гвардейцу поперек дороги становишься, да?
— А мы тоже гвардейцы! — не растерялся Кухарь. Длинный, худой, с выпуклыми глазами, он был похож на бедового нескладного подростка. — Мы тоже гвардейцы, — повторял Кухарь, не отпуская капитана. — Мы тоже… Ни разу еще без приказа не отступали.
Подоспевший Парамонов, узнав о причине задержки вылета, велел Котлову следовать за ним.
Тот нехотя подчинился.
— Ну и арап, — хохотнул Иволгин, который прибежал проводить Шмакова. — Сам арап, видел арапов… Не вышло! Не на того, усач, нарвался. Молодец, Кухарь-ухарь! — Он помог механику привязаться ремнями и, пятясь от самолета, крикнул: — Володя! Привезите на шашлык с бараньей разведки!
Иволгин легко шутил, потому как в долине, у них в эскадрилье, от бури пострадали, в основном, пожарные щиты и фонарь «летучая мышь», тот, что висел на столбе возле штаба.
Полет Шмакова на «баранью разведку» Иволгину представился вполне оправданным лишь с точки зрения секретаря обкома. Понятно, тому хотелось и полагалось знать, срочно выяснить, как там в открытой степи скотоводы, а равно и отары перенесли сердитый разгул января. Тогда еще никто не знал и не мог представить себе всего того, что суждено было увидеть первым, Шмакову и Кухарю.
В степи на зимних пастбищах замерзли пастухи. Тазабека откопали в овражке. Старик сидел, скрестив ноги, в треухой лисьей шапке, крепко прижав к груди спрятанных им под тулупом двух ягнят, которые родились в недобрый час. Ягнят мороз не тронул. Они задохнулись в тепле, в объятиях доброго человека.
Об этой трагедии Иволгин узнал позже. И ему почему-то сразу подумалось: если бы Тазабек бросил ягнят, он не погиб бы. Нашел бы, как увернуться от смерти. Ведь он же аксакал. И конечно же, не в первый раз попал в такую метель. А вот не бросил и… готов. Кто заставил рисковать? Какая сила? Какой закон?
Но тут Иволгину вспомнилось: Васюков в бою — босой, без шлемофона. Шмаков едва не сгорел, сберегая простреленный конус. И еще несколько случаев, когда люди безо всякого принуждения и, казалось, вопреки здравому смыслу, жертвовали собой. Вспомнил и решил — есть такая сила, такой закон, по которому человек должен и обязан рисковать. Неписаный закон. Общий для всех и в то же время — у каждого свой в сердце, в его душе.
Брось Тазабек ягнят на произвол судьбы — это уже был бы не он, не Тазабек, не вожак чабанов и, конечно же, не аксакал, не мудрец. А Васюков наверняка бы стыдился показывать людям свою Золотую Звезду, если бы он, находясь у боевой машины, не нашелся, как отразить коварный удар врага.
И он, Иволгин, будет стыдиться своего летного звания, если не выполнит наказ Васюкова…
Шмаков возвратился часа через три с четырнадцатилетним внуком Тазабека. Парнишка обморозился, нуждался в срочной врачебной помощи.
Кухаря лейтенант оставил на месте бедствия, где тот сразу нашел, как обогреть пострадавших. Сложил штабелем мерзлых баранов, облил бензином, поднес спичку. Смрадный костер согревал и его, отгонял волков — они стаями кружили в степи, и служил сигналом самолетам, посланным Анохиным позже на выручку чабанам.
Шмаков за Кухарем не вернулся. К вечеру стало возможным начать полеты на ЯКах. Лейтенант получил новое задание: провезти на «спарке» слушателей-офицеров, что прибыли в эскадрилью на переподготовку. Провезти и, если они не утратили летные навыки, дать потренироваться самостоятельно.
Усатый капитан, узнав об этом приказе от Шмакова, взъерепенился, побежал к Парамонову.
— Меня провозить?! — Он небрежно похлопал Парамонова по плечу: — Ну, знаешь ли, комэска… Видел я провезенных вами. В земле видел… без боя. Я хоть и давно не нюхал воздуха, но и тебе не позволю меня провозить, не только твоим мальчикам. Ты давай мне боевую машину. Я полетаю, а тебе доложу, когда с меня хватит.
Парамонов выслушал его спокойно и спокойно спросил:
— У вас все, товарищ гвардии капитан?
— Да! — ответил Котлов и стал надевать кожаные перчатки. — Не будем время терять дорогое. Меня кореши на фронте ждут.
— Жаль! — Парамонов повысил голос. — Напрасно ждут. Разрешаю вам, товарищ гвардии капитан, позвонить полковнику Анохину и передать ему — комэска вас к полетам не допускает. Идите звоните.
Гвардеец, кажется, не ожидал такого оборота. Вначале он захохотал. Затем сосредоточенно покрутил усы и, наконец, поворачиваясь спиной к Парамонову, едко заметил:
— Брательник!.. Кому приказываешь? Я на фронте эскадрильей командовал! А ты мне — идите звоните…
Звонить Анохину Котлов не пошел. Пользуясь тем, что командир эскадрильи вскоре собрал личный состав на инструктаж, он спокойно выбрал машину, вырулил на старт и с ходу погнал ее на взлет по проторенной тракторами в глубоком снегу траншее.
Все это произошло на глазах у Наты. Дежурная медсестра находилась недалеко от СКП и не сразу поняла, что случилось с ЯКом, который вихрем пронесся возле нее. Пробежав метров сорок, ЯК внезапно окутался густым белым облаком и затих. Ната сердцем почувствовала — случилось какое-то несчастье. Она побежала к самолету, на ходу расстегивая санитарную сумку.
Но Котлов уже шагал ей навстречу. Шагал широко, с высоко поднятой головой. Однако Пата не сразу узнала в Котлове того развязного, веселого летчика, что еще не так давно пытался флиртовать с нею.
— Возвращайтесь, девушка, — сказал гвардеец с печальной ухмылкой. — Ваши припарки ЯКу не помогут. Мне тоже. Мне сейчас нужна припарка не от такой ручки, как ваша…
Тут облако совсем рассеялось, и Ната увидела на снегу вначале след колес самолета, неровный, круто загнутый влево, затем и весь самолет. Он уткнулся острым носом в сугроб, а левое крыло низко опустил, будто прятал от глаз Наты сломанную ногу.
Вечером, уже в сумерках, в долину примчался на своем «пожарном» красном «утенке» полковник Анохин. С Котловым он разговаривал в штабе в присутствии всего личного состава эскадрильи.
Здесь Иволгин впервые увидел усача в гимнастерке. На ней сверкали четыре ордена Красного Знамени. Ему подумалось: капитан специально появился по вызову начальника при орденах. С кавалера четырех боевых орденов не всякий решится снимать стружку. Но он ошибался.
Котлов вовсе не для показа выставил свои награды. Он вошел смело, но тихо. Анохин, щуря глаз, пружинисто шагнул навстречу.
— Вам известно, гвардии капитан, — спросил он глухо, — какая глыба свалилась на пастухов и что самолет,
