это вызвано, возразил осторожно, мягко:
— Ну, это вы слишком насчет естественного отбора.
Борщева улыбнулась. Но не ему. Она в эту минуту посмотрела в сторону самолетного ящика Парамоновых, из которого выскочил и скрылся за углом головастый Борщенок.
Иволгин помолчал и тронул задумавшуюся мать за плечо:
— Беречь, Полина, не означает играть в поддавки с нашими курсантами. Послабим мы здесь, парни будут самыми несчастными там. Враг не пожалеет. С ним нужно драться. Драться так, чтобы победить. Для этого и послали матери на выучку нам своих сыновей.
Она раздраженно сцепила пальцы:
— Довольно, Иволгин. Довольно меня просвещать. Работай, как приказал комэска…
Такой был трудный день у Иволгина в октябре. И сперва только эти мысли о ясном и туманном не позволяли ему написать обстоятельное письмо матери. Потом в долине поселилась Брагина. И он весь потянулся к ней — радостно, нетерпеливо, не утруждаясь выяснением того, почему Ната, близкая знакомая начальника, оказалась на службе на самом отдаленном от города неблагоустроенном участке.
На старте Ната дежурила чаще в дневное время. Иволгин подходил к ней запросто, на правах старого знакомого. Ната встречала его свойской улыбкой, вероятно, по тому же праву. Но разговор у них на старте получался обычно коротким. А когда зачастили дожди, они совсем перестали видеться.
Ната от дождя пряталась в кабине санитарной полуторки. Иволгин же в ливень со своими курсантами забирался под крыло ЯКа. Это Ната видела не раз из кабины полуторки. А если дождь сыпал мелкий, Иволгин куда-то улетал и порой не возвращался долго. Однажды Ната неожиданно для себя обнаружила, что, когда Иволгин улетал в дождь и не возвращался долго, у нее начинало учащенно биться сердце. Она приоткрывала дверку и прислушивалась к гулу в воздухе, так же как в тылу у немцев прислушивалась к рокоту самолетов, пролетавших высоко над головой, угадывая: чьи плывут — свои или чужие.
После полетов иногда, обычно дождливым вечером, Иволгин приходил к своему командиру звена домой уточнять задание. И здесь им удавалось переброситься несколькими словами.
В большой землянке с тамбуром Ната с дочерью занимала угол, ранее принадлежавший Фаечке.
Входя, Иволгин здоровался с ребятишками за руку. После садился на пол и затевал с ними «борьбу». И уже потом одергивал гимнастерку, приглаживал волосы и спрашивал у Борщевой разрешения уточнить задание на завтра.
Полина это терпела лишь из уважения к квартирантке. Она видела: Нате не в тягость поздние визиты Иволгина и нравится его возня с ребятишками. С Борщевой она только с неделю пожила спокойно, душа в душу. Затем дружба их стала расклеиваться. Они почти перестали разговаривать и, похоже, вынужденно терпели друг друга. А все из-за детей. И Борщенок, и Валюха-цокотуха были страшно упрямы. Часто, деля какую-нибудь безделушку, дети дрались, царапались, на что матерям не раз жаловалась Фаина Андреевна. Она брала детей к себе на день.
Ната по вечерам скучала. И не скрывала от Борщевой свое желание увидеть Иволгина в просторной теплой вдовьей норе. Хотелось услышать чье-то живое слово. Близость дочери, ее детский лепет стали для Наты привычным, частью ее самой.
Борщева посылала в Москву розыск и получила ответ: «Ваш муж в списках погибших и пропавших без вести не значится». В тот день Ната ее почти не видела на земле, хотя сыпал мелкий дождь и облачность до половины закрывала горы. Борщева летала и с курсантами, и с летчиками звена — у них проверяла технику пилотирования в сложных условиях. Вечером же она, как только добралась до постели, упала на нее, в чем была. А несколько позже в дверь землянки постучал Иволгин и, приоткрывая дверь, спросил бодрым голосом: «Можно?» — «Можно», — ответила Ната. Однако на этот раз Иволгин пришел не к ней и не один — с товарищами, со Шмаковым и еще какими-то летчиками. Тех Ната не успела разглядеть в тамбуре. Борщева лежала с зажмуренными глазами. Она слышала только его голос, Иволгина. Подумала: опять явился уточнять задание и, не открывая глаз, резко бросила:
— Слушай, Анатолий. У тебя что, склероз? Бегаешь уточнять. Дай ты нам, бабам, спокойно после работы посидеть с детьми.
Он смущенно вспыхнул, и вместе с ним смутилась Ната. Они понимающе переглянулись, и он ушел, виновато объясняя товарищам:
— Не до нас сейчас Полине. Да и устала она. Жаль ее. Зря Полина треплет себе нервы. Лично я не верю, братцы, что Борщев наш погиб. Да еще неизвестно, где и как. Не такой он парень. А если погиб в самом деле, то с музыкой. Мы о Борщеве еще услышим.
— Уж это точно, Иволга, — буркнул Шмаков, горбясь под дождем.
Около полуночи седьмого января Иволгина разбудили частые винтовочные выстрелы. Вскакивая, он еще услышал заунывный звон. Били в рельс. Кто-то из летчиков подхватился раньше и с зажженной спичкой тянулся к четырехфитильной жестяной банке. Прежде чем воспламенились фитили, на пороге землянки вырос курсант с повязкой дежурного по штабу.
— Штормовая тревога! — закричал он и, борясь с порывами ветра, несшего в землянку стужу и белые липкие шмотья, начал закрывать дверь.
Снег посыпал еще вечером, спокойный, крупный. Метель разыгралась совсем неожиданно. Люди заметались возле самолетов. Штормовой ветер срывал чехлы с ЯКов, разламывал пожарные щиты, как мячики, гонял по стоянке пустые бочки.
Легкий ПО-2 покачивал на сильном ветру винтом в чехле, и казалось, вот-вот сорвется с якорей. Тут распоряжался Шмаков. Он принял ПО-2 после госпиталя временно. Связная машина еще числилась за ним. И сейчас он вместе с курсантами пытался удержать легкую, рвавшуюся за ветром, машину.
В рельс, подвешенный к перекладине под фонарем, кто-то, невидимый в пурге, бил не часто, но сильно. Теми, кто стрелял, командовал старшина Зорка. Выстрелами и набатным звоном подавали сигналы людям, заблудившимся в степи.
Все это Иволгин узнал в штабе, куда его вскоре вызвал комэска. Парамонов сидел за своим столом, мокрый от таявших на нем снежинок. Ставя задачу Иволгину, он поглядывал на телефонный аппарат — ждал какого-то звонка.
Парамонов раньше других офицеров узнал о шторме. Вначале он побежал на стоянку, где уже мелькали фигуры курсантов, механиков самолетов. Но, услышав стрельбу и удары в рельс, бросился к штабу. Здесь Зорка ему доложил: звонили из караульного помещения — пропал карнач. Пошел проверять посты и в караулку не вернулся. А со станции Зорке позвонил начальник и сказал: ищите троих офицеров. Усатый капитан и с ним два молоденьких лейтенанта сошли с поезда и напрямки — в ваш городок.
Парамонов догадывался, кто они такие. В эскадрилью командировались фронтовые офицеры-летчики
