не она одна бесспорно встретила заявление Иволгина, как это, в свою очередь, сделал Шмаков. Собрались тогда на левом фланге якорной стоянки в перерыве между дневной и ночной сменами. Иволгин горячо и взволнованно вкраплял в васюковское некоторые свои раздумья.
— Из боязни иметь ЧП, — заявил он в конце, — лично я поступал таким образом. Тягает курсант машину — не уступал, тоже тягал до потемнения в глазах. Но сам его на критические углы атаки не затягивал. Не справится, думал, свалится, а ты потом пиши объяснения…
В ряду инструкторов кто-то не удержался, глухо выкрикнул:
— Точно, Иволгин. Тем же грешны!
Но тут внезапно поднялся Старчаков. До того он спокойно сидел на корточках рядом с Парамоновым.
Старчаков поднялся и, перебивая докладчика, произнес:
— Товарищ младший лейтенант, ваше заявление дурно пахнет. Я в воздухе с курсантами не бываю. А на земле вижу: ребята они все бравые, крепкие. И возможно, вовсе не слабая летная подготовка, а другое, товарищ Иволгин, мешает молодым пилотам, нашим выпускникам, проявить себя в бою.
Парамонов, вскинув голову, повернулся к замполиту.
— Например, Федор Терентьевич?
— Например, — Старчаков подумал и не очень уверенно ответил: — Смена обстановки, смена машин, новые требования…
— На этот счет, — несдержанно начал было Иволгин, а комэска кинул на него строгий взгляд. Иволгин умолк.
Но Старчаков уже сел.
— Пусть говорит, Герман Петрович. Я его тоже прервал.
Нервно дернув плечом, Иволгин вначале обратился к комэске:
— Разрешите?
И, получив разрешение, продолжал:
— Насчет смены обстановки, машин и тому подобное покойный лейтенант Васюков сказал однажды: «В авиации все везде одинаково. На фронте разве что нервам щекотней. По-ученому — психологический фактор острей. Ну, а по-нашему, по-летному — мандраже».
Все засмеялись, но невеселым смехом.
— Вот видите, Иволгин, — подхватил Старчаков, едва смех смолк, — а разве это самое «мандраже» не могло явиться причиной роковой ошибки в пилотировании у необстрелянного летчика?
Старчакову хотелось отвести от эскадрильи или хотя бы смягчить обвинение. Он знал, как работали в долине люди, верил в их честность. То, что Старчаков услышал от Иволгина, не укладывалось у него в голове. Потому как умаляло, принижало сделанное эскадрильей ранее. Сам он не летал, следовательно, не мог проверить, сравнить методику обучения у разных инструкторов. Вмешиваться же в дела инструкторов наобум замполит не смел. Оказавшись сейчас сам в положении слабо подготовленного летчика, несостоятельным внести ясность, замполит с нетерпением ожидал слов комэски. Но и тому, понял Иволгин, было нелегко найти ответ. Согласиться — значит признать и свой стиль работы непрочным. При Тюрине ЧП в долине случались в основном из-за сумятицы трудного времени, нервного перенапряжения у людей. У Парамонова личный состав работал спокойно, катастроф нет. Но получается вроде — нет и должного качества подготовки летчиков. Где же золотая середина? Было над чем поломать голову и Герману Петровичу.
Он не мог не принять обвинений, которые прежде всего ему, командиру Особой эскадрильи, привез Иволгин с фронта. Не мог он также не признать правильными и выводы самого Иволгина. Но самое неприятное заключалось для Парамонова не в этом. В конце концов, в семье не без урода. Основная масса выпускников эскадрильи воюет отлично. Это общеизвестно. Парамонова угнетало другое — выбор решения. Какое решение принять по замечаниям боевых летчиков? Не прислушаться к ним нельзя.
Над этим он долго и размышлял. Тем не менее ни к чему конкретному не пришел. Парамонов не имел права изменить программу подготовки воздушных бойцов военного времени. Не имел он права и добавлять полеты сверх нормы курсантам инертным. Ну, скажем, давать десять там, где полагалось пять. На десять — программой не отводилось ни времени, ни ресурса техники. Не имел он права и отчислять отстающих и перегружать их в полетах. Любого способного инструктор, командир звена и он, комэска, должны научить всему, что требуется на войне. И без потерь.
Поглядывая на Парамонова, терзавшего зубами сухую травинку, Иволгин чувствовал, в какое затруднительное положение тот попал. И наперед знал — ответ будет общим. Положение комэски представилось Иволгину таким, каким оно сложилось для него в первом неучебном воздушном бою. Все знал: как атаковать, стрелять, когда и сколько нажать на рули, тем не менее сам едва не стал жертвой «мессера».
«Есть в становлении летчика моменты, — отметил Иволгин про себя, — когда не знаешь и никто не подскажет тебе, где та в летном деле грань, до которой нет настоящего воздушного бойца, за которой теряешь человека».
Иволгин знал, во всяком случае догадывался, трудно комэске будет дать сейчас ответ, команду четкую, для всех ясную, исключающую летные происшествия и у них в эскадрилье, и на фронте по причине какой-то недоученности летчика, по вине инструкторов.
Парамонов, словно выигрывая время для окончательного решения, вначале ответил Старчакову:
— «Мандраже», Федор Терентьевич, это уже область психологии. Нам в эту область сегодня недосуг глубоко вторгаться. — После чего Парамонов тоже поднялся и строго отрубил: — Конец спорам! Летному составу принять к сведению то, о чем здесь говорилось. Но при работе с курсантами в воздухе не перегибать палку.
Иволгин хотел спросить: «А мера? Где же мера, сколько можно гнуть? Случается, и лошадь спотыкается». Хотел спросить, но промолчал, зная, что этим вызовет новые долгие споры. Собрание и так затянулось. А уже подошла пора одним выводить ЯКи в «ночное», другим, в частности ему, Иволгину, обедать и спать. Потому Иволгин промолчал. Но он свой вопрос задал Борщевой, когда они остались с глазу на глаз в быстро темнеющем поле.
Она ответила резко, притом официально, словно они узнали друг друга недавно, на прошедшем собрании.
— Вы мне не нравитесь, младший лейтенант. Много нагородили лишнего в этой вашей пропаганде стажировочной хроники. — И не дав опомниться, продолжала ледяным тоном: — По-вашему, выходит, мы стали работать хуже, чем при Тюрине.
— Хуже — нет. Излишне осторожно, — сдержанно заметил Иволгин. — Но с чем вы не согласны, конкретно? Во всяком случае, я считаю, Васюков был прав. После того, как за высокую аварийность сняли Тюрина, лично я сказал себе: «Теперь нужно осторожней, плавнее».
Она не смогла или скорее всего не захотела ответить на вопрос прямо.
— А вы как еще хотели? Как можно иначе? Матери нам доверили самое для них дорогое — своих сыновей.
— Потому и надо их беречь, сыновей, товарищ лейтенант.
— Беречь! А вы к чему призываете с Васюковым? К естественному отбору? Так выходит? Войне уже виден конец. Виден…
Иволгин оторопело отшатнулся и, чтобы не наговорить грубостей за обидные слова, прикусил губу. Он тогда впервые видел Полину такой взбешенной. Но, догадываясь, чем
