соглашению не пришли. Спор был перенесен в суд. По делу выступил Алексей Алексеевич и добился взыскания сверхурочных. Костя получил исполнительный лист, привез его на завод и, торжествуя свою победу, сдал в бухгалтерию.
Вскоре все члены бригады, работавшие сверхурочно, получили вознаграждение. Можно было набрать на платье, но Лене почему-то не хотелось. Ребята тоже будто не обрадовались деньгам. Лишь один Пятикоп ходил по цеху этаким гоголем, остальные же хмурились и молчали.
Настроение испортилось вконец после того, как бригаде, вопреки ожиданию, не поручили заказ на работы для нового корпуса Института цветных металлов. Передавали, будто бы главный инженер сказал: «Бракоделам там не место», — и послал сварщиков из другого цеха.
6
В один из июньских дней, когда солнце заливало заводской двор потоками золотисто-голубого света, пришла горестная весть: умер Матвей Сергеевич. Его тихая смерть показалась оглушительным взрывом, и перед ней стали вдруг мелкими и незначительными все невзгоды и неполадки последних дней.
Еще вчера Лена видела Матвея Сергеевича, держала его исхудалую руку. И хотя знала, что он уже пять дней без сознания, все же теплилась надежда, что не все потеряно и, может быть, случится невероятное: болезнь отступит.
И вдруг — конец. Уже никогда больше не войдет мягкой походкой под стеклянные своды цеха умный, чуть насмешливый Матвей Сергеевич.
— С ним все было просто. Растолкует, покажет, — печально вспоминал Володя. — Бывало, и пожурит, но за дело, разве ж обидно.
Весь день цех шумел, будто растревоженный улей, и о чем бы ни шла речь, как-то сам собой заходил разговор об умершем, о том, что он любил, чем интересовался, кого жаловал, а кого терпеть не мог.
У железного чана, заполненного до краев мутной водой, шел спор между пожилым рабочим в рыжей спецовке и Наташей Скворцовой. Лена, проходя мимо, прислушалась.
— Мы никогда по два раза эти штуцера не опрессовываем. И нам Матвей Сергеевич замечаний не делал. Но если вы считаете, что нужно…
— Ладно, дядя Гриша, — сухо оборвала его Скворцова и, ни на кого не глянув, быстро удалилась.
— Дядя Гриша, — обратилась Лена к пожилому рабочему, — вы давно знаете Матвея Сергеевича?
Дядя Гриша опасливо глянул вслед удаляющейся начальнице, сдвинул на затылок кепку и приветливо ответил:
— Давно уж, лет тридцать будет, а то и боле.
— А Настеньку тоже знаете?
— Как не знать!
— Говорят, она в заводе погибла.
— Было такое несчастье. В сорок первом немец сильно бомбил, и мы прятались в щелях. Они были отрыты, где сейчас новый котельно-сварочный цех. По тревоге все в щели убежали, а Настенька задержалась. Вон там тогда стояли токарные станки, — и дядя Гриша показал рукой в дальний угол цеха. — И надо было такому случиться, что бомба ударила прямо в стену. Видите, там кирпич поновее — это потом заделали пробоину. Настенька снаряды точила. Вот и задержалась. Это сейчас семь часов отдежурил — и домой, а тогда неделями из цеха не выходили.
— Именно неделями, — прошептала Лена. — И сверхурочные не требовали. А мы — в суд… Стыд, позор!
Невдалеке, согнувшись над столиком, что-то пилил ножовкой Аркадий, но Лена прошла мимо. «Как жаль, что он не слышал нашего разговора», — подумала она.
7
У заводского клуба из репродуктора лилась тихая скорбная мелодия и печалила сердца притихших, грустно озабоченных людей, которые все шли и шли в настежь раскрытые двери.
Но не только люди — тополя тоже не забыли того, кто дал им жизнь. Они тянулись ветвями к окнам. Зеленая листва, перемешанная со свежими яркими цветами, образовала живой холмик посередине зала, в самом центре которого виднелось приподнятое бледно-желтое лицо покойника, а подбородок, когда-то такой круглый и мягкий, стал прозрачно-пергаментным. Зато покатый лоб остался таким же, как прежде: высоким и спокойным, и добрая, еле уловимая улыбка навечно застыла на чуть приоткрытых губах. «Все обстоит как и следует, — казалось, говорил он, — так что выше головы.» Но, видимо, не все внимали его совету. У гроба сидели заплаканная тетя Шура, Лена в черной косынке и еще несколько женщин. И ребята в почетном карауле стояли грустные, безмолвные.
«Мы долгие годы знали вас, Матвей Сергеевич, привыкли и полюбили, и расставаться навсегда невыносимо тяжело и больно…»
«Почему же расставаться, ребятки? Я совсем не собираюсь бросать вас…»
«Как не собираетесь, если скоро придет машина, обитая красным?»
«Но останутся люди, похожие на меня, надеюсь, они есть, завод и машины в нем, которые я собирал и чинил, мои любимые тополя Миша, Слава, Рубен, Малыш… Небо синее бездонное, как сегодня… Разве этого мало?»
«И ваша мудрость».
«И ваша чуткость и доброта к людям».
«И ваше доверчивое сердце».
«И ваше правдивое слово».
«Что же вы молчите, Матвей Сергеевич? Скажите, может, преувеличиваем? Нет!»
Плачет Лена. И Аркадий мрачнее тучи, стоит как вкопанный. Кто посоветует, как им быть?
Аркадию нелегко. Семья, дом и вдруг — Золотоволосая…
«Он и думать обо мне забыл, Матвей Сергеевич».
«Э, нет, Ленка! Аркадий думает о тебе с того самого дня, как ты с моей верхотуры спустилась в цех и он увидел тебя».
«Я буду его любить, как вы любили Настеньку… И он об этом ничего не будет даже подозревать».
«Поздно, Ленка, он уже все знает. И потом расстояние у вас — один шаг, а до Настеньки никак нельзя было дойти… Нет, Ленка. Только на земле можно встретиться со своим счастьем».
А люди тем временем входили, подолгу смотрели на покойника, тоже ведя с ним свой разговор. И всем он отвечал именно то, что им больше всего хотелось услышать. И ничего удивительного в том не было — Матвей Сергеевич был добрым и щедрым человеком.
Наконец время, отведенное для прощания, истекло. На улице выстроилось шествие. Девушки в легких платьицах вынесли зеленые венки с траурными лентами. И везде стояло: «Дорогому, любимому, незабываемому…» — слова вроде бы и обыденные, но лучше других говорящие о чувствах тех, от имени кого они начертаны. Из венков составилась целая процессия, которая двинулась на улицу, а перед подъездом освободилось небольшое пространство для оркестра. Далее длинном вереницей растянулись легковые машины и автобусы.
В раскрытой двери клуба показался высоко поднятый на руках гроб. Косые лучи солнца осветили лицо Матвея Сергеевича, и он будто прищурился. Но в этот миг внезапно и жалобно вывел первую ноту оркестр, с металлическим звоном ударили тарелки, и на лицо покойника набежала тень. И ветер, дремавший весь день, вдруг подул резко и свежо. И от его дуновения заволновались тополя, горестно качая остроконечными верхушками…
