командующего был вырыт между высокими дубами, рядом находились блиндажи членов Военного совета (1: 75).
По утрам треск пишущих машинок под влажной от росы листвой заглушал пение птиц; меж густых зарослей: видны были белокурые женские головы, слышался женский смех… – В рукописи и машинописях эта фраза выглядит иначе: По утрам треск пишущих машинок под влажной листвой, сияющей росой, заглушал пение птиц; машинистки сердились на техников интендантов, приносивших печатать ведомости, меж густых зарослей видны были белокурые женские головки, подкрашенные губы, слышался женский смех… (1: 75).
…голос розовощекого артиллерийского генерала, распекавшего своих подчиненных. – В рукописи и машинописях иначе: …голос розовощекого артиллерийского генерала, матерившего своих подчиненных (1: 75).
…сводчатом зале дворца… – В рукописи далее: …как в светлой, с зеркальными окнами комнате штаба округа… (1: 75).
…для участников заседания. – В рукописи далее большой фрагмент, который практически без изменений присутствует во всех машинописях и вошел в газетную публикацию, но был исключен из книжных изданий повести:
День и ночь шумело в орешнике динамо, питавшее радиостанцию, сотни проводов тянулись по шестовкам из леса через поля, стучали телеграфные аппараты, бодистки стучали по клавишам: волны воздушной связи, телефон, телеграф соединяли лиственный шалаш со штабами армий, дивизий, танковых бригад, кавалерийских корпусов, авиационных соединений. На низеньком пеньке, обросшем грибом-наростом, стоял обычный московский телефонный аппарат и звонил он совсем по-московскому. И когда раздавался его звонок, все в шалаше умолкали, порученцы у входа вытягивались, словно по команде «смирно», а командующий, никогда не делавший торопливых движений, поспешно вставал, шел к телефону – это был аппарат ВЧ, соединявший штаб Еремина со Ставкой Верховного Главнокомандующего.
– Да, я, я, Еремин у аппарата, – волнуясь, говорил он (1: 75–76).
ВЧ – разновидность связи, основанная на высокочастотном телефонировании, использовалась для правительственной и военной связи, а в годы войны для соединения с командованием фронтов и армий.
– Ничего, ничего… – В рукописи и машинописях: – Ничего, ничего, дело, однако, идет правильно… (1: 77).
…кожа от солнца и ветра потемнела и внутри он закалкой взят… – В рукописи и машинописях иначе: …кожа от солнца и ветра потемнела, а внутри он весь военной закалкой взят, – и нервы, и сердце, и опыт у него, к противнику настоящее отношение. И с каждым днем, с каждым сражением, с каждой стычкой народ закаляется. Он крепок, народ наш, об него не то что танки расшибутся… (1: 77).
– Вот хорошо, – сказал Еремин. – Ты орешков не грызи перед обедом. – Он пожал плечами. – Мне мало… – В рукописи и с небольшими изменениями в машинописях иначе: – Вот хорошо, – сказал Еремин. – Ты орешков не грызи перед обедом, аппетит себе испортишь. – Он рассмеялся. – Сознаться тебе, я войну люблю. Мне к ней привыкать не нужно. Война началась, и я сразу себя правильней, как мой дед говорил, чувствую: и аппетит у меня лучше, и нервы, и вообще, как-то живу спокойней. Помолодел на пятнадцать лет. До войны ко мне профессора ездили, и я к ним ездил: то печень, то бессонницы, то обмен. А теперь аппетит веселый, солдатский, и выкупаюсь в речке, и солнце мне хорошо светит. Люблю, грешник, воевать. Проснусь утром и думаю: «А ведь война!» И забыл я, что такое нервы. Спокойствие, уверенность, настроение такое, словно меня из металла отлили. Поэтому мне мало… (1: 77).
А вареники хороши были! – Он подумал и сказал: – Все это так, – свое дело любить надо, а наше с тобой дело – война.
Чередниченко подошел…
В рукописи и машинописях иначе:
…А вареники хороши были!
И он снова рассмеялся:
– Да чего тебе объяснять – ведь и сам такой.
– Народ в этой войне со злобой воюет, – сказал корпусный комиссар, – войну любить нужно, но враг у нас такой смертельный, что первым чувством в этой войне злоба должна быть. Как ты думаешь, когда у меня в деревушке, что немцы заняли, Марчихиной Буде, старуха-мать и Леня мой. Одна надежда – уехать успели. А у народа на сердце как? Поговоришь с красноармейцем, только сейчас чувствовать начинают, что враг у нас необыкновенный. Это тебе не французы с благородным Наполеоном. Мне вот тут один боец, белорус, у него всю семью с детьми и стариками фашисты вырезали, сказал: «Я даже не знал, что во мне такая злоба может быть, даже говорит, дышать мне от этой злобы трудно».
– Это все верно, – сказал командующий, – в войну включен и фронт, и тыл. Вот мой адъютант на днях получил письмо – мать его при бомбежке Москвы убита, теперь все просит меня на передовую его отпустить. Чувство понятное, вполне. Но знаешь, свое дело любить надо, а наше с тобой дело – война. А ненависть – это главная сила, не спорю.
Корпусный комиссар выколотил трубку об пенек и негромко, про себя промолвил: «Одна надежда – лошадьми уехать успели». Он подошел… (1: 77–78).
Во всех машинописях вместо «со злобой» – «не злобой». Весь монолог Чередниченко был вычеркнут редактором «Знамени» в неоконченной машинописи (3: 134), при этом «не злобой воюет» исправлено на «злобой воюет». На полях указано: «Исправить».
…прибыли две колонны мотопехоты. – В рукописи и машинописях иначе: …прибыли еще две мощных колонны мотопехоты (1: 78).
Зная слабость нашей авиации на этом участке фронта, немцы чувствовали себя спокойно. – В рукописи и машинописях иначе: Зная немногочисленность нашей авиации на этом участке фронта, немцы чувствовали себя совершенно спокойно (1: 78).
…особо прочной переправы. – В рукописи: …особо прочной переправы, а немцы прорывались в стык (1: 78).
…полям и болотам Белоруссии… – В рукописи и машинописях: …полям и болотам Белоруссии… Партизаны, старухи-крестьянки, колхозные пастухи, деревенские дети приходили тайными тропинками, несли страшные вести с полоненной Белоруссии… (1: 79).
…послышался голос командующего… – В рукописи и машинописях: …послышался размеренный голос командующего… (1: 80).
«Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года» – произведение А. С. Пушкина, написанное в 1829–1835 годах и опубликованное в 1836 году в журнале «Современник». Основано на путевых заметках, созданных в 1829 году во время путешествия Пушкина с армией Ивана Федоровича Паскевича-Эриванского по фронтам Русско-турецкой войны.
Журналисты не услышали окончания фразы. – Гроссман делает героем повести самого себя. Он был свидетелем описанных событий вместе с корреспондентом Павлом Трояновским и фотографом Олегом Кноррингом: «В шалаше командующего тихий разговор. Голос Ефремова: „Если помните, в «Путешествии в Арзрум»…“ И другой голос: „Караимы не евреи, они происходят от хазар…“» (Гроссман 1989: 257).
…и по интонации голоса узнали… – В рукописи и машинописях: …и по немного грустной интонации голоса узнали… (1: 80).
Я люблю, знаешь, Гаршина, – вот правдиво сказал про солдатскую жизнь. – Речь идет о писателе и критике Всеволоде Михайловиче Гаршине (1855–1888), который участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов в качестве добровольца и был ранен.
