это мне не нравится.
Как у людей пьют? Помните у Пушкина: Швабрин, насмехаясь над Гриневым, отказавшимся читать свои стихи, утверждал, что стихотворцу так же нужен слушатель, как Ивану Кузьмичу графинчик водки перед обедом. Прав, мерзавец! Перед! Из другой оперы: Никанор Иванович Босой пару лафитничков под селедочку, посыпанную зеленым луком, откушал, а там и дымящаяся кастрюля с супом последовала. Тут его, естественно, и замели, но не за лафитнички. Алкоголь Никанор Иванович принимал грамотно.
Это – литература. Вот – жизнь. Юный Александр Пушкин едет представляться единственному оставшемуся в живых сыну «Арапа Петра Первого» – Петру Абрамовичу, жившему неподалеку от Михайловского. «Попросили водки, – писал позже Пушкин. – Подали водку. Налив рюмку себе, велел он и мне поднести; я не поморщился – и тем, казалось, чрезвычайно одолжил старого арапа. Через четверть часа он опять попросил водки и повторил это раз 5 или 6 до обеда…»
Да что классики?! На себя посмотрите. Любой нормальный человек водку под закуску потребляет. Скажем, запотевшая стопка – под огурчик малосольный, затем ломтик языка с хреном и передохнули. Ещё одна – и осетрина холодного копчения, а к ней отварная картошка с тем же зеленым лучком и укропом. (За неимением осетрины, можно килечку). Здесь время успокоиться, ополовинить бутылочку пивка и завести беседу с собутыльником или, лучше, с самим собой. Наконец, третья – последняя перед горячим и под сальцо, и под сальцо с горчицей, и ломоть теплого ржаного хлеба. Каждый раз новый вкусовой букет и ликование духа. Можно проще: полстакана и захрустеть квашеной капусткой. Так, чтобы полный рот и рассол по подбородку.
Ежели, конечно, тогда – да. Имею в виду: ежели, конечно, на закуску сациви, лобио, ачма (слоеный пирог с осетинским сыром), куриные потрошки с орехами, капуста по-гурийски, то тогда, конечно, коньяк. Хотя чача лучше. Но тут необходим сулугуни. А также травы и аджика.
После этого – ешь суп, второе, что хочешь. Можно и даже нужно белое вино к рыбе или красное к мясу. Потом кофе с коньяком или ликером – как в интеллигентных домах. Это – по-людски.
А что у них? Про тех, кто в баре бухает виски с пивом, разговора нет. Наши люди. А кто культурно? – Сначала по коктейлю или, там, джин-тоник, потом маленькими глоточками долго пьют один фужер красного или белого вина: с первым и со вторым. Хорошо. Можно и без водки. Затем десерт. И надо уходить, тем более что английский давно уже иссяк. Так нет. Подносят водку или виски. На полный желудок! Да ещё со льдом. Так они – эти виски с водками – на глазах градус теряют. А все: «Tasty! Delicious!»
Дикие люди.
«Золотая лира»
«Золотая лира» – это тяжелая толстая книга в шикарном, но белесом от времени переплете с потускневшим золотым тиснением, плотными пожелтевшими страницами и чудными рисунками перед каждым заглавием. Взлохмаченный суровый мужчина с гусиным пером в руке и пристальным пытливым взглядом, улыбчивый человек в парике с летающими над головой девочками с крылышками… Больше всего мне нравился рисунок, на котором солдаты с длинными винтовками залегли в окопах, а вдали – горы. Позже по слогам прочитал: «Мокшанскш полкъ на сопках Манчжурии, музыка И. Шатрова, Вальс».
Букв в «Золотой лире», кроме заголовков, не было. Были закорючки, точки, птички, которые взрослые называли нотами. Разглядывать вблизи эти козявки было неинтересно. Однако, если смотреть издалека, то причудливые линии раскрывали свои тайны: начинали проявляться фантастические рисунки, страшные лица, волшебные письмена… Я обожал разглядывать различные страницы этой чудной книги.
Однако истинное колдовство происходило перед сном, когда папа раскрывал «Золотую лиру» и садился за рояль. Когда взрослые читали мне книги, понимал: в книге слова, которые складываются в сказку. Что можно было увидеть в «Золотой лире»? И как все эти закорючки превращаются под папиными руками в совершенно изумительные звуки? Я засыпал с восторгом и преклонением: папа всё может!
Взлохмаченный мужчина добрел, улыбчивый человек в парике оказывался очень несчастным, и становилось ясно, что солдатики в фуражках и скатанных шинелях все погибнут… И все грустно на этом свете и прекрасно.
Если бы папа знал, к чему приведут это колдовство, эти никогда не уходящие из памяти вечера в полумраке, прорезаемом огненными змейками в изгибах старенького расстроенного рояля, и эта толстая тяжелая выцветшая «Золотая лира»…
###
В эмиграции есть своя элита и плебс. Плебс маркируется не общественным положением, местом или наличием работы, интеллектуальным или материальным уровнем, качеством потребностей или уровнем их удовлетворения.
Плебс моментально распознается по отношению к покинутой Родине. Если звучит смачный плевок в сторону «этой проклятой страны», «преступного режима» (вне зависимости от того, о каком режиме идет речь), «быдла, которое все это терпит», если говорящего переполняет радость, что он удачно и вовремя «сделал ноги», – и к доктору не ходи.
99 процентов эмигрантского плебса – активные функционеры того самого преступного коммунистического режима, который они поносят, брызгая слюной. Или его последыша – режима нынешнего. С не меньшим энтузиазмом лет 10–30 тому назад они обливали грязью эмигрирующих коллег или родственников, клеймили фашиствующий Запад и превозносили процветающую Родину, охраняемую бдительными органами. Есть даже те, для кого Путин совсем недавно был «избавителем» Отечества от «кривизны». Зато ныне – Обама послан Богом спасти Америку.
###
С определенного возраста стал опасаться неприступных женщин. А вдруг в самый неподходящий момент окажутся приступными…
###
Приснился сюжет.
Он влюблен в нее. Она старше его на класс. Заговорить с ней он не рискнул. Решил написать письмо. После уроков тайком выследил ее. Записал номер дома и квартиры. И послал ей первое письмо. Следом второе. Затем третье. Так писал ей целый год. Она закончила десятый класс и исчезла из его жизни. Ответов он не получал.
Она приметила его раньше, чем он ее. Хотя он был младше ее на класс. В их 10-м «А» замечать младшеклассников было не принято. Но учительница по литературе говорила, что в 9-м «В» есть один мальчик, похожий на Лермонтова. Пишет очень необычные сочинения, но с ошибками. Она присмотрелась. Действительно, похож на Лермонтова. Ей очень хотелось, чтобы Он к ней подошел и заговорил. Он не подошел. Потом она закончила школу и о нем забыла.
Писем она не получала, так как он перепутал улицу. Вместо 9-й Советской он посылал на 8-ю. Тот же дом и та же квартира, но улица соседняя, параллельная. По этому адресу, но на 8-й Советской жил мальчик, который получил первое письмо, вскрыл конверт, увидел
