class="p1">– Ну ладно, ладно, – прибавил, вздохнув, – заработал, доказал, молодец, поздравляю, прости, что я тогда…
И услышал, как шумно выдохнул Гвидон.
И увидел, что улыбка Джоки стала чуть менее «моно-лизовской»…
Но самым главным был свет, исходивший от Светланы, – в эту секунду, воистину, Светлячка.
– Как круто! – сказала она, чуть хрипя, наверное, от не окончательно еще отпустивших ее переживаний. – Хотя, я точно знала, что так будет… А в магистратуру к вам можно? Нам всем?
Наумыч кивнул, и молодое ликование затопило аудиторию.
– Нет, это нереально круто! – радовалась Светлячок.
Голос ее все еще оставался хрипловатым… «Она курит, – сообразил Доктор Фауст, – и похрипывает потому, что весь день затянуться не могла – то сама сдавала, то за друга волновалась…»
И представил, как они будут сближающе, по-заговорщически смолить у него в кабинете, – строгие приказы издавались в университете, однако в его личном кабинете курят и курить будут. Конечно же, он, как и подобает заботливому педагогу, станет уговаривать ее бросить «это дело», вредное для здоровья будущей мамы, но уговоры будет перемежать рассказами о том, как необходимы были две-три торопливые, скрываемые от вездесущих снайперов затяжки на передовой; какой злой бывала «Прима» после заводских планерок с их матом и разносами, – но пусть лучше дерет в горле, чем стучится в виски инсульт; какой умиротворяющий кайф дарили под чашечку скверного растворимого кофе появившиеся позже скверные болгарские с фильтром…
– Здо́рово! – продолжала она, – реально поверишь, что Бог есть! А вы верите в Бога?
– Нет, – усмехнулся Доктор Фауст, – но если все же доведется встретиться, прикинул на всякий случай, что Ему скажу.
– И что же скажете?
Она проверяла – соплячка, мудрая женщина, хитрая баба, – многое ли ей будет позволяться и прощаться.
И была уже уверена, что да, многое.
И Джока была в этом уверена, потому и кивнула солидарно, как верная подруга. Хотя таковою в то время еще не была, ибо не считала соперничество за Сережку выигранным окончательно.
И Наумыч уже понимал, что позволит и простит ей многое, а потому заговорил до донышка откровенно.
– Я скажу Ему: «Господи, теперь очевидно, что Ты есть и будешь меня судить. Но я призна́ю Твой суд честным только после того, как получу честный же ответ на мучающий меня вопрос: прежде чем извлекать Нечто из Ничто и Структуру из Хаоса, уверен ли Ты был в существовании такого управления, которое исключает обратный процесс – превращения Нечто в Ничто и Структуры в Хаос? И ведь если уверен не был, то все напрасно, Господи! Напрасен труд и напрасны усилия, напрасны молитвы и напрасны пророчества. Напрасными были терзания Иова, напрасным было Твое пари с Мефистофелем, погубившее Фауста, Гретхен, а попутно, невзначай, еще и их дочь, ее мать и брата. Может быть, именно потому, что такого управления нет или Ты его не используешь, мы и живем от утверждения к отрицанию, делая обратный процесс все более вероятным. Потому и начинаем с веры, надежды и любви, а заканчиваем безверием, отчаяньем и неприязнью».
Они вывалились на улицу донельзя счастливые.
Но и призадумавшиеся – каждый о своем.
– «Все напрасно…» Да-а-а! – заметил Гвидон. – Не хотел бы я когда-нибудь запеть такие песни…
Он всерьез опасался, причем в каждый миг настоящего, что его будущее не будет сказочным.
– Это не песня, а крик, – возразила Джока.
– Херня! – Троцкий был, как всегда, безапелляционен. – Делим на шестнадцать, списываем на дурное настроение. Несварение замучило, или распсиховался из-за того, как классно я его сделал. Но теперь главное – выжать из него все, что знает и умеет.
Только Светлячок молчала. И думала с суеверным ужасом, что в ее жизни случится, конечно, немало плохих дней. И страшные будут, наверное, тоже.
Но самым страшным станет тот, в который этот высохший старик умрет.
Глава третья о том, как вовремя появилась у доктора Фауста его агентура
Солнечный жар в то лето обрушивался на город редко, но яростно и наполнял Наумыча гелиевой легкостью, странным образом уживавшейся с тяжестью обыденного существования. В этой обыденности он с группой ближайших сотрудников написал одну за другой программу комплексного развития Недогонежской области, программу комплексного развития города Недогонежа, программу возрождения всего, что было, да сплыло… Получались добротные тексты, учитываемые затем в строках федерального бюджета с приятными цифрами субсидий, дотаций и льгот. И лишь в том была беда, что эти тексты, строки и цифры походили на описанные в «Войне и мире» бессильные взмахи Бонапартовой руки.
И не раз тем летом Доктор Фауст спрашивал себя: что же делает немощными эти взмахи? Почему будто бы сами собою выхолащиваются эти программы-строки-цифры? Почему говорить приходится все больше «ни о чем», украшенном цифрами ниоткуда?
Или молчать – вот и встречи со Светлячком состояли из того, что в отношениях учителя и ученицы недопустимо.
Из красноречивого молчания.
«Шестьдесят четыре года разницы – чудовищно много, шестьдесят четыре – это два в шестой степени, а в шестьдесят четвертом году начальник Владимирского централа сказал мне: “Ваш отец – ситуационный преступник, и мы все здесь это понимаем”. В шестьдесят четвертом Рамон, Герой Советского Союза, отсидевший в Мексике двадцать лет за убийство Льва, просил руководство страны реабилитировать отца, бывшего своего легендарного резидента… или хотя бы амнистировать его, а Суслов в ответ разве что не матерился. Правда, в шестьдесят четвертом Кукурузника скинули и мне разрешили поступить в заочную аспирантуру», – так думал он.
«Неизбежно, неизбежно, неизбежно… что же вы?! Сделайте же, наконец, шаг или хоть какой-то сигнал мне подайте – я сама сделаю. Ведь неизбежно…» – а так она.
И сверкал ее особенно блестящий белый брючный костюм, сверкал перстенек белого золота, сверкал голубой бриллиант в нем, сверкали глаза, и больно было смотреть на все на это, не зажмурившись.
Джока выбрала тему, особенно тогда ей близкую: об управлении конкурентным преимуществом.
В эти дни Троцкий, упоенный победой на экзамене, вышел из ставшего ему скучным устойчивого бизнеса своей семьи, завертел вокруг себя отдел продаж представительства крупной зарубежной фирмы и уже готовился заняться чем-нибудь своим, остросовременным. Он как-то разом почувствовал окончательную потерю Светлячком интереса к нему, однако не расстроился и уверенность в себе не утратил ни на миллиграмм. «Каждый волен делать глупости», – с пулеметной скоростью набрал он сообщение, увидев, какая она нездешняя после очередного визита к Доктору Фаусту, тут же отправил и понесся к Джоке. Рассказывать, какого большого клиента и как артистично обработал сегодня утром. И знал, что она выслушает его очень внимательно, позволит себе пару, не более, дельных советов и один, не более, как бы украдкой, восхищенный взгляд, а дальше вкусная еда и разложенный диван –
