– и какого!..
Разве не столь же драгоценное добывал когда-то Фауст?!
До 2000 года Наумыч никому не обмолвился об этом пред-знании, пред-контуры которого возникли у него (в сознании? в подсознании? вне и того и другого?) четырнадцать лет назад. Оно и самому ему казалось одним из тех снов, о которых думаешь: «Откуда это могло взяться, ведь я от сумасшествия далек?! Или не так уж и далек, и все мы ходим по острой грани между фантазией и безумием?»
Но калейдоскопическая смена рисунка на карте одной шестой части земной суши, но броуновское движение новых понятий, для которых не успевали подобрать слова, и новых слов, к которым пытались пристегнуть хоть какое-то понимание, заставляли время от времени вспоминать, что остойчивость – это способность судна при любом крене возвращаться в положение равновесия, – заставляли «видеть» ленту транспортера, смазанную медом и вибрирующую с опасной частотой… А дальше с колдовской непреложностью возникали какая-то другая, новая энтропия и остойчивость больших человеческих сообществ.
Потому что сорваться с транспортера и унестись по самой непредсказуемой траектории может что угодно: хоть страна, хоть группа стран, хоть все человечество разом – так осенью 2000-го будущий Доктор Фауст говорил Николаю, тогда уже профессору, в отличие от многих птенцов недогонежского гнездовья не улетевшему в дальние края, хотя зван был неоднократно. Почему не улетел? «Да неохота…» – отвечал он дурашливо в ответ на недоуменные вопросы и, дабы увести разговор, принимался рассказывать, как в самые отчаянные времена не гнушался «для подкорма» устанавливать сложную сантехнику в особняках бурно богатеющих олигархов, которые работали когда-то с ним вместе в Институте проблем управления. Они по старой памяти обращались к нему «коллега», однако при этом хотя бы малую толику заранее оговоренной суммы старались недоплатить…
Наумыч выложил Николаю все свои нескладные мысли и сказал:
– Может, возьмешься? Я-то могу не успеть.
– Не возьмусь, – вздохнул тот. – Статьи надо писать, заграничные гранты выслуживать, а тут думай и думай изо всех сил, и черт его знает, придумаешь ли что-нибудь. Задача-то вся на интуиции…
А вскоре умер, едва перевалив за пятьдесят.
Казалось бы, услышав такое от блестящего ученого, Доктор Фауст, в общем-то, даже и не математик, должен был бы отступиться, однако вместо этого принялся думать, как предсказал ему Коля, «изо всех сил».
Но через восемь лет силы иссякли, и теперь Наумыча хватало лишь на аккуратное исполнение обязанностей профессора и декана, да еще на то, чтобы тосковать подобно гётевскому Фаусту.
Довольно, однако же, вспоминать о том, что было задолго до начала нашего повествования. Конечно,
Насущное отходит вдаль, а давность,
Приблизившись, приобретает явность[9], —
но «давность» уже достаточно приблизилась, а потому перейдем, наконец, к явному – к тому, что отлученный в 2008 году от общения с Доктором Фаустом бунтарь Троцкий бесился, а его друзья Джока, Гвидон и Светлячок ему искренне сочувствовали.
Так сочувствовали, что уже летом 2009-го, за день до экзамена, вошли в кабинет Наумыча и расселись чинно, однако с той решимостью, которая предполагает долгое и утомительное объяснение.
Начал Гвидон:
– Сергей просит разрешения сдать экзамен на общих основаниях.
– Сдать? Отказавшись от дарованной пятерки? Не побывав ни на одном занятии? Вы хотели сказать: «Завалить»? – полюбопытствовал декан. – А сколько раз он рассчитывает пересдавать? До исключения за неуспеваемость?
– Он не завалит. Ни разу, – это Джока.
– Наш друг, – это опять Гвидон, умеющий создавать впечатление, будто верит во все хорошее, – готов пересдавать столько раз, сколько потребуется, чтобы вы убедились в достаточном уровне его знаний.
Но Доктор Фауст, который был тогда еще просто Наумычем, смотрел на Светлячка, которая была еще просто Светланой… Так же, впрочем, как Джока еще была Ритой, а Гвидон – Юрием… долго смотрел, ему почему-то хотелось, чтобы она тоже начала его упрашивать.
Она почувствовала его ожидание и произнесла заранее, видимо, сконструированную фразу:
– Допуск Сергея на экзамен всего лишь компенсирует допущенную вами по отношению к нему несправедливость.
Это позже Наумыч узнал, что с осени она уже будет в Штатах, – и, узнав, вспомнил анекдот про то, как генсек-«бровеносец», спрашивал в течение дня у светила: «Солнышко, знаешь ли ты, кто я такой?» Утром и днем слышал в ответ: «Выдающийся руководитель партии и государства, верный ленинец, пламенный борец за мир!», однако на закате солнце вдруг расхрабрилось: «Я уже на западе, могу и правду сказать: дерьмо ты самое обыкновенное!»
Посмеялся, вспомнив, однако отметил, справедливости ради, что Светлячок сказала правду накануне экзамена, а не после него. И понял, что она уже тогда чувствовала себя защищенной по-масонски прекраснодушными словами Билля о правах.
А перед экзаменом взъярился было по поводу того, что эта самоуверенная девица осмелилась сказать такое – ему, однако ярость быстро улеглась после того, как бесстрастный внутренний голос спросил: «А какому такому тебе нельзя говорить такое? Дерьму, замахнувшемуся на задачу, которую даже Коля счел нерешаемой?!» И показалось, что голос, в нем прозвучавший, поразительно похож на тот, которым кадровик Ленинградского управления МГБ объявил ему – воевавшему, раненому, награжденному за образцовое выполнение сверхсекретного задания, – что он уволен из органов без сохранения льгот и отличий. Причина увольнения была ясна, однако вслух, естественно, не называлась; на заданный только что разжалованным старшим лейтенантом госбезопасности вопрос: «Куда ж мне теперь?» последовало еще более бесстрастное: «Страна большая, а о временном пребывании в наших рядах, – он сказал “наших” так, будто Наумыч всегда мечтал быть в одних рядах с тыловыми суками! – советую не распространяться».
Он ответил тогда друзьям Троцкого тоже бесстрастно – проклятая выучка никуда не делась:
– Пусть сдает. Последним. В присутствии всех вас.
И в день экзамена терзал «смутьяна» два с половиною часа, и все это время Джока, Гвидон и Светлячок сидели в аудитории, поначалу похожие на трех птах, бессильно наблюдающих, как коршун атакует четвертую, – однако быстро обнаруживших, что взъерошенная жертва не так уж и беззащитна, что она даже пытается иногда, как ни смешно это звучит, контратаковать.
А если без аллегорий, то на вопросы Троцкий отвечал с многочисленными ссылками на англоязычную литературу: и на уже переведенные монографии, и на статьи, до которых орды отечественных толкователей еще не добрались; приводил уместные примеры из практики хорошо ему знакомого семейного бизнеса; выписывал явно им осмысленные математические модели, сложность коих выходила за пределы программ, – и сердце Наумыча оттаивало.
– Ладно, – сказал он наконец, – пятерку свою вы заслужили…
Но Троцкий будто ожидал еще чего-то, и Доктор Фауст изменил своей манере никогда не общаться на «ты» с теми женщинами и с мужчинами, кто много младше его, и тем паче ниже по положению.
