class="p1">…Только сейчас сообразил: если что, то прилететь из Штатов на мои похороны ты не успеешь. Ждать ведь тебя не станут, никто не знает, что мы вот уже девять с половиной лет разговариваем с тобою постоянно.
По скайпу: до последнего года по вторникам и субботам, в московские 16:30; в последний год – только по субботам.
Мысленно: в любой другой день или любую другую ночь – как только понимаем, что сможем услышать друг друга вопреки всем законам физики…
И только те трое суток, что я провел в «первой губернаторской», из ритуала выпали – будто бы бесследно, будто бы насовсем. Мне это далось тяжело, – вот и вышел на балкон, чтобы выговориться…
Глава вторая, начинающаяся с того, что Доктор Фауст тосковал
Да, читая в 2008/09 учебном году свой знаменитый курс лекций по теории управления, которого студенты ждали, как измученные полярной ночью северяне ждут первого восхода солнца, Доктор Фауст не творил, как прежде, не парил, как раньше, а по инерции отрабатывал положенные учебным планом часы.
И тосковал.
Трудно поверить, будто человек, молодость и зрелые годы проведший в небезуспешных сражениях с невозможным, будто старик, за несколько лет сумасшедшей работы добившийся международного признания факультета экономики и управления Недогонежского университета, а в годы, когда все разрушалось, осуществивший строительство нового корпуса бизнес-школы, стал мысленно называть себя не иначе как дерьмом – однако именно так и случилось.
Почему – рассказ отдельный.
Сравнительно недалеко от Недогонежа в еще неширокий, но уже тихий Дон впадает живописная речушка с явно тюркским названием, ясно дающим понять, кто когда-то был хозяином этих мест. Там в советское время была расположена турбаза «Березка», никакому заводу или вузу не принадлежавшая, а потому предоставлявшая летний отдых народу не узко ведомственному, а бойкому, компанейскому, в основном молодому. Народ этот купался, загорал, пил, крутил романы – быть может, не черноморского накала, пусть вспыхивавшие и гаснувшие не как костры, но уж точно – как костерки.
Осенью летнее бурление сменялось небыстрым бытием пенсионеров, ветеранов и инвалидов, которые не то что на романы, а и на простые оживленья чувств были уже неспособны; зимой же все замирало, но при этом, однако, в конце января случался всплеск: на традиционную Математическую школу съезжались ученые со всего Союза.
А иногда бдящая Контора допускала на нее и кое-какой зарубежный люд.
Это были не конференции со строгой тематической заданностью, а именно школы: с циклами лекций по самым животрепещущим направлениям математики, с вольно устраиваемыми семинарами, с поздними танцами в холле пятого этажа, с беседами о новостях генетики, космологии, о модных исторических или литературоведческих воззрениях – в холлах других.
А в номерах – застолья, а на лыжне, освещенной луной и звездами, мелькали быстрые фигуры, и далеко слышимое шуршание лыж тревожило трусоватых зайцев и опасливых лис, раздражало нахрапистых кабанов и горделивых лосей.
В зимнем заповедном лесу, грамотно прореженном, нет места нагромождениям валежника, в нем чужеродны стволы, растущие вяло, без желания стать неохватными, а тропинки и просеки в нем не случайны, но давно прочерчены на подробных картах – вот почему незадолго до рассвета такой лес не шумит беспорядочно, а замирает, как слушатели в филармоническом зале.
Так же тих был и Наумыч, неожиданно для самого себя согласившийся встать «на зорьке» и поприсутствовать при таинстве подледного лова, «жрецом» которого был страстный рыбак, бывший недогонежец, давно, впрочем, переехавший в Москву и ставший там заведующим лабораторией в престижном академическом институте.
Наумыч наслаждался атмосферой Школы и пребывал в несвойственном ему восторженном состоянии – поэтому к предложению проснуться в несусветную рань, отправиться ловить рыбу (которую терпеть не мог) и там как бы между делом послушать «кое-что новенькое» отнесся с энтузиазмом. Тем бо́льшим, что «рыбака» почитал не только за брызжущий талант, но и за поддержку, которую тот оказывал ему в начале шестидесятых, когда фамилия его отбывающего срок отца, выдающегося разведчика, очень многих отпугивала.
Особенно же Доктора Фауста умилял тот детский восторг, с которым «рыбак» рассказывал о собственных результатах или о достижениях своих учеников… но непременно о самых свежих, которым не более года от роду. Через год «тему» подхватывали другие, а «основоположник» переключался на что-нибудь еще более свежее и неожиданное. За развитием же «прежнего новенького» следил слегка насмешливо, как Дон Жуан за церемонией венчания бывшей своей пылкой любовницы с каким-нибудь тоже бесспорно благородным, но и, несомненно, наивным доном.
…Они расположились у одной из пробитых недавно лунок, леска с легким грузилом поддалась ленивому течению и устремилась куда-то вбок. Голодающая рыба должна была бы, согласно канонам, на наживку наброситься, но отчего-то медлила – «рыбак», однако ж, не загоревал, а с удовольствием заговорил:
– Представим себе, что небольшой участок подверженного нелинейным вибрациям транспортера намазан медом… А чем еще его можно намазать? – прибавил он с досадой Винни-Пуха, обнаружившего, что столь драгоценное лакомство приходится тратить на этакую фигню.
– На участке расположен кубик. Если б меда не было, а лента сильно вибрировала, кубик быстро бы слетел. Если б он был посажен на клей, то вибрации его бы вообще не беспокоили. Но ведь вместо клея на транспортере мед, и эта разница между липкостью и клейкостью обеспечивает лишь конечный запас устойчивости… – Теперь в его голосе не было и доли сожаления, теперь даже и гипотетическому медвежонку стало ясно, что пролить на подверженный трясучке транспортер чуть-чуть меда было абсолютно необходимо. – Вот вам простой бытовой пример гистерезиса. Подобное, однако, изучается уже довольно давно…
Мог бы добавить, что математическая модель, объединяющая самые разные проявления гистерезиса[8], впервые в мире, еще в шестидесятые годы, стала разрабатываться именно на его семинаре в Недогонежском университете…
Но не добавил, зачем? Не на отчетном же собрании выступал!
Мог бы добавить также, что ректор, злобное ничтожество, смог осуществить давнюю мечту «разогнать на матфаке синагогу» и выдавил «рыбака», который перетянул за собою в Москву лучших учеников, кстати сплошь и стопроцентно русских. Потом выдавил еще одного звездного профессора – и Недогонежский университет перестал быть Меккой для «нелинейщиков» всего мира.
Но не добавил, зачем? Не на кухне же, традиционном месте припоминания обид, они сидели, а посреди реки, замерзшей, как замерзала потихоньку научная дерзость в дряхлеющей стране – однако и подо льдом еще была какая-то жизнь, и наука в университете еще как-то дышала… и вот только в чем проявилась фатальная разница: река дождалась живительной весны, а университет ее уже и не ждет.
Однако раннее морозное утро восемьдесят шестого года слома эпох не сулило, «рыбаку» отпущено было жить еще лет десять, ученики его еще
