будете настаивать, что общие черты национальных характеров и география требуют единого европейского государства с сильной центральной властью? Но от каких-то общих вещей не убежишь, да мы и не хотим бежать. Русская культура — такая же ценность для нас, как для москвичей, и, между прочим, на нашем национальном гербе, вы знаете — картина русского художника, который написал ее в Узбекистане, оставаясь при этом, конечно, русским.
— Я помню, как эту картину привез в вашу столицу ваш министр культуры господин Гаврилов, и все мы переживаем за его судьбу — я слышал, он исчез? У вас нет новостей о нем?
— Игорь Гаврилов не просто министр, он мой друг, и вы правы, что для нашей республики, для нашей идентичности никто не сделал столько, сколько он. Могу вас заверить, что наша полиция расследует его исчезновение в приоритетном порядке и, насколько я знаю, уже вышла на след. Сразу после нашей с вами встречи у меня запланировано совещание с руководителями наших правоохранительных ведомств — поиски Игоря я держу под личным контролем, для меня это дело чести.
Глава 21
Президентский дворец — симпатичный модерновый купеческий особняк, фасад облицован керамическими прямоугольными плитками, и дом с незапамятных времен в городе называли «Зеленые кирпичики», а теперь и в газетах пишут, когда ссылаются на источники в офисе президента — «В «Зеленых кирпичиках» считают». Раньше тут был военкомат — учреждение не самое приятное, зато сумевшее сохранить и фасад, и интерьеры в нетронутом с конца позапрошлого века виде. Витые перила на лестнице, невероятных форм оконные переплеты, хрустальная люстра в рабочем кабинете, похожая на перевернутую вавилонскую башню. Президент отошел от выходящего в сад большого окна, вздохнул.
— Только что у меня было интервью немецкому телеканалу. Про что спрашивали, про экономику, про реформу армии, про строительство? Про Гаврилова спрашивали. По всему миру в газетах — загадочное исчезновение министра. Все теперь знают, что Китеж — место, где пропадают люди. В общем, мне нужны хорошие новости, и единственный вопрос — когда? Вы обещали уложиться в неделю.
— Так неделя и не прошла, Павел Андреевич, и деньги уже у вас, вы же проверили? — Президент кивнул, а Ибрагим встал из-за стола, подошел к президенту. — Пятый день только. И он обещал дать ответ сегодня.
— А что значит дать ответ? — президент шагнул в сторону от Ибрагима, нахмурился. — У него что же, есть выбор?
— Выбор, допустим, есть всегда, — улыбнулся Ибрагим, — но это не тот случай, когда стоит ждать, что человек заартачится. Условия понятные, проблема может быть только в доверии, но доверия мы добьемся.
— Не забывайте, что и я вам доверяю, — в голосе президента скрежетнула сталь.
— Так и мы вам, — Ибрагим тоже напрягся. — Мы-то были готовы проникнуть в музей сами, вы же в курсе. Но ваша идея, чтобы мы не подставлялись с грабежом, и чтобы сама директорша подменила картину, нам понравилась, мы это ценим.
— Ценители, — все так же зло процедил президент. — Через двое суток министр культуры должен быть на заседании правительства, а вы со своей картиной — я надеюсь, исчезнете и нас больше не потревожите.
— Что не потревожим — обещаю, Паша. Не первый день знакомы, сам знаешь, — Ибрагим похлопал президента по плечу и вышел. Глава государства снова повернулся к окну — авантюра, конечно, но выгодная, денежная. Думать о будущем надо уже сегодня, а из бюджета воровать не хочется, он же немцу правильно сказал — свой дом, своя земля, у своих воровать последнее дело.
Глава 22
(1956)
Короткий стук, и сразу скрипнула дверь — вошел, не дожидаясь приглашения.
— Василий Александрович?
Лысенко отступил к печке, угрюмо спросил, глядя в сторону:
— Вещи можно собрать?
Вошедший рассмеялся.
— Не узнаете, ну конечно. Виделись при неприятных обстоятельствах, нервно было, — и кривляясь, фальцетом: В-о-о-н!
— Не узнаю, — пробурчал художник.
— Валетный, — протянул руку гость. — Дементий Лукич. Помните? Ташкент, ЦК, прорабатывали вас.
Художник молчал.
— Я искал вас. — Валетный вздохнул, осмотрелся. — Было непросто, но хорошо, когда есть знакомства. В приемной Верховного суда дали адрес, а как добирался — отдельное кино. До Торфопродукта доехал, а куда дальше — сначала заблудился, потом в какую-то другую деревню вышел. Коровино, кажется? А от него к вам три версты, Василий Александрович. А я-то все думал, Евгений. Почему Евгений?
Лысенко молчал, но глаза смотрели уже заинтересованно, разглядел — облик-то начальственный, а говорит по-человечески, волнуется и не зло. Но зачем пришел?
Валетный потоптался у порога еще с минуту, продолжил:
— В лагере не сахар, наверное, но с другой-то стороны — не посади вас тогда, через месяц бы и расстреляли, сами знаете, тридцать седьмой год по всей стране прошелся, железной, так сказать, метелкой. Не скажу — повезло, но знаю людей, которые бы вам позавидовали. Меня-то чаша миновала, но скольких товарищей недосчитались. А я-то в завсекторах так и пересидел до сорок первого, дальше на фронт, а в сорок третьем комиссовали, — помахал пустым рукавом, Лысенко удивился, сразу не заметил. — И не поверите — опять в Ташкент, но уже на лечение. А потом в ЦК путевку дали — в Москву, представьте себе. В музей изящных искусств имени Пушкина, уже как специалиста, хотя вы знаете — у меня три класса церковноприходской. Но Меркуров Игорь Дмитриевич — сам по себе лучшая школа, и столько я с ним всего насмотрелся. И морозовская коллекция, и трофейное, и скульптуру знаю. Но всегда перед глазами ваш бык.
Художник смотрел равнодушно.
— Я, Василий Александрович, о чем за эти годы по-настоящему жалею — что лично вас не успел узнать, только на том собрании и виделись. А теперь оглядываюсь — батюшки, с великим мастером под одним небом ходил, в одном городе. Нет вам равных, вот поверьте мне — равных нет. И только чтобы это вам сказать, я вас искал. И еще вот что.
Хозяин дома так же равнодушно опустил взгляд к порогу — а там прислоненная к косяку двери и тоже им не замеченная картонная труба, и он уже понял, что в ней. Гость зашелестел свернутыми холстами.
— В Ташкенте и разыскал, — объяснил он. — Не поверите, так и лежали в музее. В подвале, конечно, но даже не отсырели,
