может быть, оттого, что сами горцы были замкнуты, молчаливы, да и кошары находились далеко от села. Впрочем, живи они в селе, все равно не вызвали бы пересудов, не возбудили бы таинственного любопытства, которым сельская молва окружает некоторых людей. О них знали только то, что они пришлые, что женщина страдает каким-то недугом, и что двадцать лет назад, еще при фашизме, во время облавы погиб их единственный ребенок — девочка. Знали также, что горцы помогали партизанам. Изредка видели, как они с перекинутыми за плечо котомками, молчаливые, безразличные, с опущенными головами, шли за стадом — словно считали камни на дороге. Их тихие бесшумные шаги напоминали шаги полевых мышей. Два раза им выдавали большие премии, но внешне их жизнь не изменилась. Ходили они все в той же одежде, в котомках лежал все тот же кисловатый хлеб и бутылка, в которой булькало какое-то странное зеленоватое зелье. Это зелье было единственной связанной с ними тайной. Однажды видели, как чабан при лунном свете собирал какие-то травы, но не решились спросить, зачем они ему. Так и жили эти горцы где-то рядом — видимые и невидимые одновременно, щуплые, низкорослые, без возраста и даже без имени. Никто не мог запомнить, как их зовут — ох уж эти сложные имена горян, просто не выговоришь — поэтому звали их просто горцами и произносили это слово небрежно и добродушно, как и подобает жителям зажиточного равнинного села. И, наверно, так бы и остались они безымянными, не будь этой ночи.
Село спало на жесткой ладони равнины, а холм походил на дремлющую овцу, уткнувшуюся мордой в траву. После полуночи (некоторые потом утверждали, что точно в полночь) хлынул ливень, хлынул внезапно и совсем не был похож на теплый майский дождь, которого жаждали и земля, и люди. Разразилась гроза. От рева ветра и раскатов грома в окнах дрожали стекла. Казалось, будто кто-то костлявыми кулаками барабанит в ворота. На землю обрушилось столько воды, что воздух наполнился страшным клокотаньем. Люди просыпались, зажигали свет. Ничего страшного им не угрожало — дома были крепкими, как крепости, постели — теплыми. Но упаси господь оказаться такой ночью в дороге. Потом, как и полагается, ливень сменился обычным дождем, крупные капли стучали по стеклам, как просяные зерна, ночь наполнилась шумом стекающей воды. Облака пожелтели, стали походить на клубы порохового дыма и потянулись на восток — верный признак того, что погода поправится. Светлое и чистое утро озарило крыши, и казалось, что под этими красными черепичными крышами живут только счастливые люди. И вот тогда кто-то принес страшную весть: наверху, на холме от загонов ничего не осталось, вода унесла овец, погибли чабаны. Весть была страшной и тревожной. Село гордилось своей отарой, своей сыроварней — только не в гордости дело, не в том, что все это приносило доход! Ведь речь шла о человеческих жизнях. Председатель кооператива вызвал машину. Люди — кто на телеге, кто на грузовике, а кто и на велосипеде, — молчаливые, с замкнутыми лицами, устремились к холму. Он зеленел вдали, сияя посвежевшей зеленой листвой. Приблизившись, люди увидели, что от загонов и в самом деле не осталось ни соломинки. Исполненные тягостного предчувствия, крестьяне, обгоняя друг друга, бросились в гору. Впереди уверенной партизанской поступью шел председатель. Печальным было это шествие среди цветущей сирени и птичьего щебетанья. Люди приготовились к самому страшному и присмирели: разве остановишь разбушевавшуюся стихию?
Они вышли на поляну и остановились, как вкопанные — под голыми желтыми скалами, напоминавшими вырытые кости, на месте загона сгрудилась отара. Горцы были здесь же, целые и невредимые. Крестьяне бросились к ним, окружили. Они с удивлением смотрели на этих людей, мокрых, измученных, в кровавых ссадинах, с ввалившимися глазами. Их одежда была изодрана в клочья, словно им пришлось всю ночь сражаться с чудовищами. Чабан коротко на своем странном наречии рассказал, как вода увлекла за собой загоны и овец с ягнятами.
— Ягнята так жалобно блеяли, что сердце разрывалось, — откликнулась его жена и взялась за сердце. Чабан продолжил рассказывать, с каким трудом им удалось успокоить отару и загнать овец в тесные пещеры. Острые скалы рвали одежду. Потом струи воды стали проникать сквозь трещины в пещеры, и тогда горцы снова вывели отару и укрыли ее за скалами — там по крайней мере был заслон.
— Мы зажгли фонари, — сказала женщина, чтобы им не так страшно было, они ведь все понимают — и доброе слово, и ласку, как дети…
У ног женщины крутились ягнята, тыкались мордочками ей в колени, от их шерсти шел пар. Она протянула руку, взяла одного из них, положила в подол и погладила большой исцарапанной рукой. Ягненок вздохнул, как ребенок, выслушавший страшную сказку и успокоился у нее на коленях. Люди засуетились, делать им здесь было нечего — стадо спасено, горцы живы, для новых загонов найдутся и камни, и жерди, и солома. Председатель подошел к горцу, снял с себя добротный городской пиджак и накинул его на голые плечи чабана. А женщины впервые пристально поглядели на горянку и увидели, что она молода, красива, что глаза у нее черные и блестящие, что есть в ней что-то особенное, чего они до сих пор не приметили. Они сосредоточенно молчали, силясь подыскать самые верные слова, чтобы выразить все то, что им довелось почувствовать здесь, на этом холме.
Студент с шестого этажа
Сверху, из окна шестого этажа, лучше всего было наблюдать, как приходит весна. В этот год, последний для него в Софии, весна наступала медленно, она прикасалась к сливам, и те вспыхивали одна за другой бледными огоньками цветов. Студент только что сдал государственный экзамен по литературе. Он все еще не мог успокоиться и ходил взад и вперед по комнате размеренным шагом. В такие отшельнические часы он часто бросал взгляд в окно. Иногда шел дождь, небо прижималось к земле, и комната наполнялась дремлющим желтым светом. Студент бросался на кровать и, уткнувшись лицом в жесткую деревенскую подушку, принимался мечтать. Он растворялся в этой головокружительной тишине, которая напоминала тишину вечернего леса, где нежная листва едва распустилась, а тропинки оголились, чтобы их могли видеть влюбленные. Он мысленно брел по такой тропинке, и ему было все равно куда она ведет. Лишь бы он шел не один. Странным бывает одиночество для некоторых людей, особенно если они заперты в четырех стенах. Студент вырос в деревне, неподалеку от их дома простирался вот такой лес, в котором таилась скорбная тишина.
Комната на шестом этаже была маленькой, со скошенным потолком. На кровати
