Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский

было даже потеряться, такой он был большой. В одной комнате я смотрела, как чеченцы танцуют зикр – это их священный танец, они притоптывают ногами и хлопают в ладоши, а потом начинают бегать друг за другом по кругу, что-то свое крича, и тебе сразу понятно, что с такими людьми снаружи, куда они сейчас побегут, не справятся никакие танки. Другие уже бежали по коридору к люкам, у каждого было по два гранатомета на плече, и было слышно только «Аллагу Акбар!..»

У меня эти диктофонные записи, а я почти не выключала диктофон по неопытности, до сих пор где-то лежат, но они на кассетах, теперь их даже и послушать не на чем… Не скучно я рассказываю? Конец уже скоро.

– Нет, что ты, я слушаю…

– Потом началась самое страшное… Нет, еще не самое. Танки все-таки прорвались и стали бить в упор по первому этажу – на голову сыпалась штукатурка, и непонятно было, лучше сидеть под балкой, где не сыпалось, или не под балкой, потому что она вот сейчас рухнет и сразу придавит. Я была там одна… как сказать?.. женского пола, да еще какая-то русская старуха, которая пришла попросить хлеба; ей, конечно, дали, но теперь она не могла с ним выбраться, да и дом ее, наверное, был уже разрушен. Некоторые чеченцы глядели на меня косо, у них вообще принято, чтобы женщины были отдельно, но другие тех одергивали, объясняя что-то на своем языке. Они у меня только сразу расстреляли все сигареты, а так ничего – это только позже они стали брать журналистов в заложники.

Но было очень страшно быть заваленной и потом еще, может быть, сколько-то часов выползать и так и не выползти – а я не то что прямо боюсь, но не люблю замкнутых пространств. Я понимала, что не удержусь и начну плакать и звать в истерике маму, и это, представь себе, будет вообще позор. Но ребята достали из сумки бутылку водки – они были опытные и хранили ее до последнего – и мы выпили по хорошему глотку. Стало не так страшно, и вдруг стало тихо. Я попросилась выглянуть из люка на воздух, чтобы прийти в себя и выкурить там последнюю оставшуюся сигарету. А там, едва я высунулась, между бетонных столбов, на которых все это непонятно как держалось без стен, летали ярко-розовые трассирующие пули: начался штурм пехоты.

Я опять упала вниз, побежала к своим и сказала, что пора разливать остатки из бутылки. Потому что иначе – все, не допьем. Потому что все знают, как берут штурмом подвалы: просто закидывают гранатами, и все. Мы допили эту бутылку, и опять стало не так страшно, и опять стало тихо. И тут пришел Масхадов. Ты знаешь, кто это такой?

– Нет…

– Аслан Масхадов, бывший советский полковник, командир дивизии, артиллерист. Он перешел под знамена Ичкерии после отставки в девяносто первом году. Его потом, в две тысячи пятом, как-то вычислили, и он погиб при штурме своего дома. Невысокий человек с очень спокойным, треугольным таким, неулыбчивым лицом, чуть лопоухий, а бороду он тогда еще не носил. Он там командовал обороной. Он зашел и сказал: «Ну как вы, ребята? Пойдите покушайте горячего… – и поскольку никто из нас горячего не хотел: – Ничего, наши еще один ваш танк подбили!..»

Он ни на что не намекал, просто хотел объяснить, что мы пока побудем живые. Если бы не чеченцы, которые сражались так отчаянно, меня бы давно не было на свете – так странно… С тех пор эти «наши – ваши» у меня часто путаются в голове. Кто «наши», кто «ваши»?.. Потом Масхадов внимательно посмотрел на меня, не улыбнулся или, может, только глазами, поднял с пола гильзу – черт знает для чего она там валялась, – вытер ее своим платком из заднего кармана и сделал вот так…

Наташа снова погудела в гильзу, и снова поезд, спокойный такой, деловитый и немного сонный: «Тук-тук, тук-тук, тук-тук…»

– А потом протянул ее мне. Как раз был русский сочельник, канун Рождества, хотя об этом полковник Масхадов вряд ли знал. Ну вот, это и все. Но эта гильза из другого места, а из Грозного, кроме кассет, я ничего не привезла – как-то не до того было.

– А как же вы потом оттуда выбрались? – зачарованно спросил брат.

– Да как-то выбрались, когда чуть стихло, в сумерках. В сумерках снайперу сложнее прицелиться, а минометы еще не начали. Пешком до площади Минутка, а там уже и машину нашли… А вот еще было смешное… Когда мы доехали до аэропорта Минвод, там в кассе билетов не было. Ребята стали совать в окошко удостоверения, объясняя, что им надо срочно сдавать в газету репортаж, никаких мобильных телефонов тогда еще не было – но какое там… А мимо шли другие, в красных и синих куртках, веселые, загорелые и с горными лыжами в чехлах. Вот это меня больше всего поразило: где-то война, а совсем рядом как будто ничего – жизнь идет, ну обыкновенная, нормальная жизнь…

Этот рейс улетел без нас, а мы посмотрели друг на друга и вдруг хором начали ржать. Какие билеты?! Какой репортаж?! Да мы живы – вы что, еще не поняли?.. И с тех пор я в такие переделки старалась уже не лезть без крайней необходимости.

– Зачем ты туда полетела? – спросил Антон. – Это было приключение?

– Правильный вопрос, я тоже потом над ним много думала. – Она взяла со стола стакан с коньяком и сделала хороший глоток. – Тебе не стоит, а мне, пожалуй, не повредит, уже два ночи, наверное, и надо спать. А ты сделай вот что: я дам тебе еще полтаблетки, чтобы ты уснул до утра, но ты сначала иди вниз, где тренажеры, включи сауну и, пока она будет греться, покрути велосипед час, только не меньше, до пота. Обещаешь?

– Да. Но все-таки: зачем?

– Видишь ли, – сказала Наташа, – конечно, это была и авантюра, и мне очень хотелось выглядеть настоящей журналисткой, но позже я поняла, что суть в другом. Просто я всегда чувствовала какую-то ответственность за то, что тут происходит. Может быть, это чувство вины. Эту войну Конституционный суд чуть позже, где-то через полгода, признал только «наведением конституционного порядка»… Но то была война, и она была проиграна, как и вторая. Но если бы я там не побывала, я просто не имела бы права так говорить.

– Может, мне тоже стать журналистом? – спросил брат.

– Не знаю, попробуй… Но в нормальных странах это просто одна из профессий, хорошо оплачиваемая, если ты профессионал, а тут, наверное, это какой-то подвиг.