какие у мальчика были руки! Пухленькие, как сосиски. Понимаешь? Гладкие, прямо бархатные – ни мозолей, ни грязных ногтей. Его руки меня с ума свели.
– Я к мужским рукам равнодушен, а за полезную науку химию давай нальем. И что ты?
– Умирала от любви. Ночей не спала, рыдала. Даже химию пыталась учить. И однажды вечером заявилась к нему домой, отдаться хотела.
– Татьяна Ларина. Давай выпьем за мужские поступки женщин. И что он?
– Выслушал, по голове погладил, руку взял и поцеловал. Я раньше только в кино видела, чтобы руки целовали. А тут – мне! Расчувствовалась, и вот… Представляешь?
– Мощно. Помогло?
– Как рукой отрезало. Я на химика смотреть не могла. Сначала боялась, что он кому-нибудь расскажет, а потом как-то всё растворилось. Он такой рохля был! Гвоздя у себя в комнате забить не мог, хозяйку просил.
– Надо выпить за сильные чувства, преходящие, то есть вытекающие в… Во что они там вытекают? Не важно. Надо выпить.
⁂
Петров обещания не сдержал и Анфису провожать не поехал. Впрочем, за даму он не беспокоился – охранники не дадут ей пропасть. Его больше заботило, как добраться до дому на своей машине. Дорога, как он помнил, двухрядная, расплывалась в четырехрядную. Петров вел машину осторожно, на скорости тридцать километров. Чтобы не заснуть, включил громкую музыку. По счастью, ему не встретился ни один гаишник. Уже припарковываясь, Петров ослабил бдительность и въехал задним бампером в столб.
Зина услышала грохот и подскочила к окну. Павел приехал. Кажется, он шатается. Вдруг поранился? Зина распахнула дверь в ту секунду, когда Петров собрался надавить на кнопку ее звонка.
– Ты не разбился?
– Вдребезги. Надо поговорить. Пошли на кухню. Все российские люди общаются исключительно на кухне. Там решаются судьбы мира и отдельных граждан.
– Ты пьян? – подозрительно спросила Зина.
– В стельку. Но это даже хорошо. Садись, не стой. Ты у меня троишься. Может, в сидячем положении вас будет хотя бы двое.
Зина присела с другой стороны стола.
– Ты сейчас попросишь телевизор? – усмехнулась она.
Петрову было не до воспоминаний.
– Хуже, – заявил он. – Пункт первый повестки дня. – Петров поднял палец. – Что у нас на пункт первый? Ложки, задери их волк. Значит, так. Гришка теперь ими не торгует. Он надувает народ с помощью фирм по трудоустройству. Кого-то другого искать было некогда. И потом, мне самому твои ложки нравятся. Может, я их коллекционировать буду или дарить приятелям. У тебя водки нет?
– Есть, но я тебе не дам.
– Ясно. Хотел для храбрости. Пункт второй: я в тебя влюбился. Как дурак. Нет, как полный дурак.
– В меня влюбиться может только дурак? – снова усмехнулась Зина, но сердце у нее оборвалось.
– Нет, подожди, я что-то не то сказал. Не сбивай, когда тебе в любви объясняются. Я двадцать лет этого не делал, отвык, форму потерял. Понимаешь, ты необыкновенная. Я все время хочу тебя поцеловать. Такая идея фикс и днем, и ночью. Больше ночью. Какого черта ты вышла замуж за водолаза? Ладно, не кривись, не буду о твоем муженьке говорить. Я буду говорить о тебе. Ты необыкновенная. Мне всё время хочется тебя поцеловать.
– Это ты уже говорил.
– Да? А то, что с каждым днем ты мне кажешься все красивее, говорил? Дорогая моя, любимая… – Петров потянулся к Зине через стол.
Она отпрянула, он едва не свалился со стула.
– Ладно, не бойся. – Петров обрел равновесие. – Понимаешь, все люди ищут смысл жизни. Ну да, я пьян и говорю высоким стилем. А какого черта они еще ищут? Я тоже искал. Куда-то лез, придумывал, визжал от восторга, когда у меня получалось. Зачем? Леший его знает. А потом встретил тебя и понял, что ты и есть этот смысл. Все элементарно просто. Женщина любимая, дети. Я тебя полюбил в тот момент, когда увидел, как ты кормишь Ваню и Саню.
– Не ври, – нахмурилась Зина, – скажи еще, что когда коляску на пятый этаж тащил. И вообще, этот разговор ни к чему. Зачем ты его завел?
– Затем, что терпеть больше нету мочи. – В последнем слове Петров сделал не правильное ударение, и это навело его на свежую мысль. – Выходит, чтобы тебя разлюбить, я должен, как Анфиска, обосс… Оконфузиться? – подобрал он слово.
– Какая еще Анфиска? – Зина встала. – Ты меня в свой гарем приглашаешь? – Зина хотела ласково успокоить Павла, но ее задело упоминание очередной девицы.
– Нет, я должен объяснить тебе глубину наших с Анфисой чувств, – пьяно твердил Петров. – То есть ее отдельно, а моего отдельно. – Он взмахнул руками и снова чуть не свалился со стула.
– Лучше уходи сейчас. Ты предаёшь нашу дружбу, – сказала Зина.
– Да не хочу я с тобой дружить! – вскрикнул Петров.
– Не кричи, детей разбудишь.
– То есть хочу, – зашептал Петров, – но еще больше хочу спать с тобой.
– Нахал!
– Я люблю тебя.
– А я тебя не люблю.
– Да, – кивнул Петров, – это я уже слышал. – Ему стало так горько, что захотелось плакать. Краешком сознания, не затронутого алкоголем, он догадался, что пустить слезу – это уже слишком.
Петров закусил губу и, шатаясь от стенки к стенке, добрался до выхода.
Он с трудом попал ключом в замочную скважину и открыл дверь. Несколько минут сражался с пальто, которое никак не хотело сниматься. Победил, и желание всплакнуть прошло. Он повалился на диван не раздеваясь.
⁂
Зина кружилась по комнате и напевала вальс Штрауса: «Та-та, та-та-та!» Рассмеялась, схватила лохматого медвежонка, прижала его к груди и закружилась с ним.
– Он меня любит! Любит! Батюшки, как мне хорошо! – Она подскочила к зеркалу, уставилась на свое отражение. Распрямила плечи, вытянула шею и чинно повернула голову направо, потом налево. – Хороша, чертовка, – похвалила себя и снова закружилась по комнате. Ей хотелось поделиться с кем-нибудь, высказаться. Она захмелела – то ли от слов Павла, то ли потому, что вдыхала пары, которые он выдыхал. – Понимаете, – говорила Зина фотографии родителей, которую недавно повесила на стену, – мне очень приятно, что он меня любит, то есть очень неприятно. Я хочу, чтобы он меня любил, то есть совсем не хочу. Хочу слышать,
