дал её вам.
Луиза думает долго — так долго, что Тед на мгновение представляет, как может просто взять чемодан и уйти, и больше никогда её не видеть. Но, разумеется, он может забыть об этом. Вдруг она торжествующе кричит — как если бы была гением:
— Придумала! Вы можете КУПИТЬ её у меня!
Тед невольно улыбается этому.
— Я не могу себе этого позволить, дорогая моя.
— Разве вы не богаты? — восклицает она, окидывая взглядом его одежду — как будто чистые брюки автоматически означают финансовую независимость.
— Я школьный учитель, — сообщает Тед.
Для Луизы это мало что значит — она не очень понимает, сколько зарабатывают школьные учителя, — поэтому бормочет:
— Я не могу... не давайте мне это... это слишком много, я просто чёртов ребёнок, у меня нет даже чёртового места для жизни, я сбежала из приюта, сплю в машинах, я не могу...
Коробка, кажется, весит тысячу тонн у неё в руках — хотя Тед знает, что она почти невесомая. Поэтому он, наверное, хорошо представляет себе чувства, от которых у неё подгибаются колени. Ничто не весит больше, чем чужая вера в тебя. Он мог бы сказать это — чтобы утешить её, — но, к сожалению, его собственный мозг слишком переполнен сожалением и потерей. Поэтому вместо этого его ревность пробивается наружу, и он резко говорит:
— Понимаю, что это ощущается как огромная ответственность. Но он выбрал вас. Он выбрал... именно вас. Продайте картину, чтобы больше не спать в машинах.
— Продать кому? Все решат, что я её украла! — отчаянно восклицает она, и только тут Тед понимает, что она права.
Он неуверенно сглатывает и поправляет кривые очки.
— Ладно. Тогда... продайте там, тем же людям, у кого я купил, — говорит он, кивая на церковь с уверенностью, которой вдруг совсем не чувствует.
Он слегка раздражён: художник совсем не подумал об этом. Художник всегда рассчитывал на то, что думать будет Тед.
— Закрыто! Пасха! Всё закрыто! — возражает Луиза тоном, намекающим, что Тед, возможно, несколько туповат.
— Значит, будете богаты после Пасхи! — отвечает он тоном, намекающим, что начинает и сам так себя чувствовать.
— А до тех пор?
— Что вы имеете в виду?
Всё тело Луизы дрожит от рыданий.
— Я бездомная — и вы только что дали мне чёртову картину, стоящую чёртово СОСТОЯНИЕ! В этом городе? Я не переживу до Пасхи с этим!
Тед на мгновение колеблется.
— Что заставляет вас так думать?
— Опыт!
Он должен признать: хорошего ответа на это у него нет.
— Может, позвоните кому-нибудь, кто сможет помочь? Вашей маме?
— Она умерла, — говорит Луиза, скорее как факт, чем с грустью.
Тед задумчиво ерошит волосы — они уже не такие аккуратные, как прежде.
— Прошу прощения, я прочёл открытку и подумал...
— Вы читали мою открытку? Нельзя читать ЧУЖУЮ ПОЧТУ! — мгновенно отрезает Луиза.
Тед смотрит на неё изумлённо.
— Это была не... почта. Это была открытка. Это как... случайно прочитать лозунг на чужой футболке.
Она закатывает глаза — что Тед находит крайне незрелым.
— Почему ВАМИ не позвонить кому-нибудь тогда? Кому-то, кто возьмёт картину! — предлагает она.
— Я здесь никого не знаю. Я не отсюда, — признаётся Тед.
Он думает о художнике, о лекарствах, которые тот в конце решил бросить, — о поездке сюда, которую Тед так и не смог его отговорить совершить, несмотря на болезнь. Потом шепчет:
— Он тоже жил не здесь. Мы приехали только потому, что здесь продавалась картина. Он хотел выкупить её незаметно: боялся, что кто-то узнает, что он в самом деле умирает, — тогда цена картины выросла бы, и он не смог бы позволить её себе. Поэтому он послал меня на аукцион, а мы ни с кем не говорили. Сейчас я понимаю, что это было глупо. У меня нет ни одной бумаги, которая доказывала бы, что он хотел отдать её вам. Мне жаль... правда. Но мне надо... уходить.
Он снова отворачивается — придавленный грузом взрослых демонов, ноги скребут по земле. Горе — эгоистичная бактерия: требует всего нашего внимания. Тед не хочет быть грубым с девушкой — он просто хочет побыть один. Ему нужна тишина, чтобы снова услышать голос художника в голове. Почувствовать его дыхание на своей коже. Когда теряешь любовь всей жизни, не желаешь счастья — потому что не можешь представить, что снова когда-нибудь будешь счастлив. Желаешь только покоя, тишины, долгой ночи сна. Мечтаешь лишь о том, чтобы простить время — за то, что делает нас старыми. За то, что не позволяет нам оставаться на пирсе с лучшими друзьями. За то, что позволяет летам кончаться.
— Куда вы идёте? — кричит ему вслед Луиза.
— Домой.
— Домой? Туда, что он рисовал? Вы оттуда? — спрашивает она, снова беря картину, так что рама скребёт по коробке.
— Да, — отвечает он, даже не оборачиваясь: каждый сантиметр того пирса он знает наизусть.
— Вы собираетесь развеять его прах там?
— Да.
— Это далеко?
Тед останавливается и дышит через нос — так тяжело и так раздражённо, что Луиза искренне поражена: как при таком выдохе не выходит сопля? Должны быть невероятные пазухи для такого старого человека.
Тед, почти сорок лет, вздыхает:
— Да. Несколько дней на поезде.
— Почему не полетите?
— Я люблю поезда, — говорит он тоном, который совсем не звучит как признание любви к поездам.
— Значит, вы боитесь летать? — догадывается она.
Тед выдыхает так, что брюки колышутся.
— Все должны бояться летать! Вы летали на самолёте?
— Нет. Я даже на поезде не ездила, — спокойно отвечает она.
Ей немного стыдно, когда она видит, как ему стыдно от этих слов, — вовсе не это она хотела. Но поездки на поезде предполагают, что тебе есть куда ехать или есть к кому, — а такой жизни у неё не было.
Тед поворачивается к ней, но не встречается с ней глазами — просто бормочет вниз, в землю:
— Мне жаль, правда. Надеюсь, у вас всё... сложится.
— Тогда можно я поеду с вами? Туда, куда вы едете? — спрашивает Луиза — так внезапно, что, честно говоря, это, наверное, удивляет её не меньше, чем его.
Это, конечно, невероятно глупая идея — но что ещё ей делать? Мозг
