в данный момент точно не помогает.
— Определённо, определённо нет! — в ужасе восклицает Тед.
Затем он резко оборачивается и уходит с чемоданом и прахом друга — так быстро, что спотыкается, что его смущает, и он спотыкается ещё более злобно — выходит из переулка прямо под машины, которые сигналят. Тед ненавидит внимание — лицо краснеет настолько, что остаётся лишь удивляться, почему кожа не слезает. Он спотыкается дальше; вокзал на другой стороне улицы. Он почти добирается до входа, прежде чем мозг Луизы убеждает её броситься следом и крикнуть так, чтобы слышал весь квартал:
— ЭТО БЫЛИ ВЫ, КТО ПЕРНУЛ?!
Прохожие смотрят на Теда с отвращением. Лицо у него темно-лиловое — Луиза явно не лучшая компания для человека, ненавидящего внимание. Тед нервно и извиняющимся образом улыбается прохожим, потом поворачивается к Луизе и шипит:
— Что с вами не так?
Луиза собрала все вещи, надела рюкзак и тяжело бежит к нему — вспотевшая, задыхающаяся — с коробкой, содержащей картину, в руках.
— Вы один из них? Один из тех мальчиков? — кричит она, срочно указывая на коробку.
Впервые с момента выхода из больницы Тед смотрит прямо на картину — и то, что он удерживает равновесие, честно говоря, само по себе маленькое чудо. Туфли его явно велики для четырнадцатилетнего. На улице холодно, но ему вдруг жарко. На несколько мгновений ноги его болтаются над краем пирса — лето, и ничего страшного ещё не случилось. Он моргает, возвращаясь в реальность, бросает взгляд на Луизу и вспоминает, как художник её назвал: «один из нас». Поэтому вздыхает и неохотно указывает на себя — на пирсе.
— Это я.
Голос Луизы вдруг полон благодарности, когда она шепчет:
— Всю жизнь, каждый раз глядя на открытку с этой картиной, я всегда думала, что вы все смеётесь. Ну разве это не безумие — уметь РИСОВАТЬ СМЕХ? И я всегда думала, что кто-то из вас только что... пернул. Это... это глупо. Простите... Я... простите! Что-то не так с моим мозгом! Я всегда болтаю, когда нервничаю, я...
Тед теперь дышит быстрее, грудь поднимается и опускается, щёки подёргиваются. Луизе кажется, что он не умеет плакать — как будто читал о слезах в инструкции и неправильно понял суть. Потом Тед указывает на одного из мальчиков на картине и медленно говорит:
— Это Йоар. Это он пернул. У него были... невероятные пёрды. Как будто он весь состоял из яиц.
Тогда Луиза смеётся так громко, что эхо разносится по всему вокзалу, — и Тед почти тоже смеётся. По крайней мере, это ближе всего к смеху, что было с тех пор, как художник заснул рядом с ним в последний раз.
— Мне жаль, что полиция пришла за вашим другом. Мне жаль, что это было одним из последних, что с ним случилось, — умудряется сказать Луиза, неловко запихивая картину обратно в коробку.
Тед грустно улыбается:
— Не надо. Я давно не видел его таким возбуждённым. Он снова чувствовал себя молодым и опасным. Он был... он был таким идиотом — вам нужно это знать.
— Как долго вы его знали? — спрашивает она.
Тед медленно моргает и поправляет очки.
— Я знал его с детства, я... всегда его знал, — отвечает он, потому что при такой дружбе, как у них, никогда не было «до».
Луиза наклоняется над картиной и говорит — в коробку:
— Когда я была маленькой, я думала обо всех вас, когда пыталась уснуть. Я думала, что засну — а когда проснусь, окажусь там, у моря, рядом с вами. И вы научите меня плавать.
Тут в голове Луизы хлопает дверь: мозг вернулся и хочет сообщить, что она звучит как настоящий сталкер, когда говорит такое!
Как и следовало ожидать, Тед бьёт личный рекорд по выражению дискомфорта. Он смотрит на часы.
— Наверное, мне пора, — бормочет он тревожно, достаёт билет и проходит через турникет.
— Значит, я могу поехать с вами? — повторяет Луиза — одновременно неловкая и бессовестная, что само по себе достижение, — и тут же проскальзывает за ним через турникет.
Это, конечно, не лучшая из её идей. Потому что сочетание Теда, чемодана Теда, Луизы, её рюкзака и коробки — явно не то, что имел в виду инженер, проектировавший турникет. Они застревают, как два теннисных мяча во рту слишком амбициозного золотистого ретривера. Теду приходится перелезать через чемодан, чтобы выбраться, Луиза вылезает следом, старательно стараясь его не касаться — и это совсем не получается.
— Оставьте меня в покое! — рявкает Тед, падая вперёд: она налетает на него сзади, ударяя его коробкой с картиной по затылку.
Очки становятся ещё кривее. Он встаёт, хватает чемодан и коробку с прахом и начинает бежать. Как будто это поможет — у неё гораздо длиннее ноги. Он спотыкается до самого конца перрона, потом сдаётся.
— ПОЧЕМУ? — кричит Луиза ему вслед.
Не вполне ясно: почему он бежит — или почему он вообще такой раздражительный человек. Тед не отвечает — просто вваливается на чемодан, как мужчина средних лет, серьёзно переоценивший свою физическую форму.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Двадцать пять лет назад Тед и его друзья жили на улице каждый день, всё лето, неразлучно — до захода солнца. Есть особый способ скучать по кому-то — так скучаешь по лучшим своим людям только в четырнадцать лет: когда расходишься у домов и кожа холодеет, когда они отворачиваются.
— Завтра! — всегда кричал кто-нибудь им вслед.
— Завтра! — всегда обещали остальные, прежде чем раствориться в темноте.
По ночам подростки жили в разных реальностях, но на рассвете снова принадлежали друг другу — на перекрёстке между домами. Каждое утро Йоар приходил туда рано и ждал на перекрёстке. Каждое утро Тед уже сидел на траве, ожидая Йоара.
Йоар никогда не понимал, почему Тед это делал. Они никогда не были лучшими друзьями — их единственным общим был художник. Тед почти не говорил; Йоар говорил почти всегда. Тед никогда не злился; Йоар не бывал никем иным. Йоар уходил из дому рано каждое утро — в то же время, когда мать украдкой уходила на работу, до того, как просыпался отец, — с похмелья и опасный. Тед? Он мог бы спать до обеда, если захочет, — никто бы не заметил.
— Почему ты всегда такой чёртов ранний? — спросил Йоар однажды в июне.
Тед только
