мужчиной. – Развлекайтесь, Катюша будет ждать!
– А меня никто спросить не хочет? – взрываюсь я. Уже не стараюсь быть сдержанной, мне до чертиков надоел этот цирк. Я не собираюсь на свидание с этим мужиком, какого черта вообще?!
– Не понял, – сразу же кривится недовольно этот Фусаинов. – А вы что, не были предупреждены?
– О чем? Я…
– Все в порядке! – снова щебечет мама. – Александр, не волнуйтесь, все будет в порядке, прошу прощения за этот крошечный инцидент, это больше не повторится! Проходите за фуршетный стол, Олег ждет вас там.
Она выпроваживает его, он недовольно и в то же время снова сально пялится на меня, отчего я еще сильнее сжимаюсь в какое-то подобие комочка, а потом она снова хватает меня за локоть и тянет к углу ресторана, чуть ли не зажимая меня там.
– Мам, что происходит?!
– Ты что устроила? – шипит она на меня. От той милой и улыбчивой мамы не остается и следа. Она недовольна, и причина этого настроения явно я. – Что за цирк?! Сказано тебе – завтра идешь на свидание, значит, молча киваешь и идешь! Ты знаешь вообще, какой он уважаемый человек? Ты вообще представляешь, какие суммы на его счетах?
– Ма, мне плевать на его счета, я его не знаю, он вдвое старше меня! Мне из-за того, что он уважаемый человек, что, может, и замуж выйти за него прикажешь?!
– А надо будет – выйдешь! Зато он точно будет согласен объединить бизнес, и у Олега все получится, как он хотел! – Она почти кричит на меня, но пытается сдерживаться, чтобы не услышали гости вокруг, и… Когда она замолкает, я вдруг все понимаю. В секунду перевариваю все сказанные ею слова, все действия, и правда, такая черствая и неприятно пахнущая гарью, вдруг доходит до моего обоняния.
– Ты… мам, ты серьезно, что ли? – Глаза наполняются слезами, я не могу это контролировать. Я просто устала сдерживаться, это невыносимо. Это больно. – Ма, ты правда решила меня… что? Продать? Подложить под сорокалетнего мужика? В мои восемнадцать? Только чтобы твоему Олегу жилось хорошо, да? Ты правда готова пойти на это, ма? Ради него?
– Не неси чушь! Не выставляй меня монстром! Ты с ним будешь жить как сыр в масле, у него есть все!
– А почему ты решила, что мне надо это все?! Почему вы вообще все решаете за меня, кто вам право давал, а? Ты продаешь меня ему, как куклу, закрывая мне рот кляпом, и хочешь, чтобы я приняла это с улыбкой, правда? Круто, ма. Спасибо огромное, я всю жизнь мечтала именно об этом. Кроме отчима, который ко мне пристает постоянно, мне не хватало только матери, которая ради выгоды того же отчима готова выдать меня замуж за взрослого противного мужика. Вау…
Я не соображаю, что говорю. Слезы льются потоком по щекам без остановки, голос дрожит, в горле от кома дикая боль. Я дрожу, обнимаю себя, наверное, до синяков на коже, просто не могу смириться со всем происходящим.
Я правда вдруг перестала понимать, кто из этих двоих хуже. Я просто…
Так сильно разочарована.
Я буквально чувствую, как душа трескается внутри тела, где-то там, глубоко-глубоко, за сердцем. Она надламывается и кровоточит. Потому что не выдерживает этого кошмара.
Интересно, а это только ее инициатива? Вряд ли Олег участвует в плане, как выдать замуж меня за чужого мужчину, учитывая все его странности. Очевидно, что это такой своеобразный подарок ему от мамы. «Вот, смотри, я продала свою дочь, но зато ты станешь зарабатывать на пару миллионов больше, как и хотел, здорово, правда?»
Ага.
Восхитительно просто.
Слов нет от радости, не знаю, куда себя деть. Может, шары заказать? И букет цветов побольше. Праздник ведь. Красный день календаря. Обведу дату на настенном и подпишу: «День, когда я окончательно разочаровалась в самом близком человеке». Ура. И отмечать каждый год буду. Маффином и черной свечкой в нем.
Я что-то снова говорю. Кричу, плачу, мне плевать на происходящее вокруг, мне плевать на весь мир!
Отрезвляет меня пощечина. Сильная, злая. Гораздо сильнее той, прошлой. Половина лица от нее тут же начинает гореть огнем, а в глазах мамы только твердая решительность.
– Прекрати нас позорить! Сворачивай свою истерику, иди приведи себя в порядок и вернись на ужин нормальным человеком! Бегом!
И уходит.
Вот так просто. Высказав мне все, унизив, ударив, просто уходит. Словно все так, как должно быть. Словно… ничего страшного не случилось. Типичная семейная суббота.
Я и правда ухожу в уборную. Смываю, к черту, весь макияж прямо обычным мылом для рук, плачу, пытаюсь заставить себя успокоиться, плещу в лицо ледяной водой. И думаю. Очень-очень много думаю. Потому что больше нет сил. Никаких…
Цветочек в волосах напоминает о том, что все-таки не все человечество сгнило и есть в мире люди, которые нормально ко мне относятся. Просто как к человеку, как к девушке.
Я дергаюсь, когда дверь уборной открывается и внутрь входит Елена. Та самая милая женщина, мама Давида. Она видит меня, мое состояние и тут же подходит, обеспокоенно глядя в глаза.
– Боже, ребенок, что с тобой? Тебя кто-то обидел?
– Нет, я… Я просто…
А я просто снова плачу. Взмахиваю руками, не в силах нормально сформулировать мысль, закрываю лицо ладонями и просто реву. Навзрыд, по-настоящему, как давно хотелось.
А она… Совершенно чужой человек, чужая женщина, знающая меня часа три от силы, обнимает меня, прижимает к груди и гладит по голове, позволяя выпускать все эмоции в ее объятиях.
И мне так сильно не хватало этого.
Не знаю, правда, сколько времени проходит, но я успеваю успокоиться на ее плече, и даже после этого она еще около минуты не отпускает меня. А потом аккуратно отстраняется, вытирает руками мои мокрые щеки и с нежностью спрашивает, заглядывая в глаза:
– Сложный этот мир для тебя, да?
– Он съедает меня, – признаюсь ей, и это признание дается удивительно просто.
– Чем я могу помочь?
– Увы… Но вы уже очень помогли. Спасибо за тепло и возможность выплакаться. Странно прозвучит, возможно, но мне это было практически необходимо. – Улыбка получается очень искренней, хоть и грустной.
И я, не дожидаясь, что она ответит, потому что боюсь второй волны слез, выбегаю из уборной и…
И на первом же повороте влетаю в грудь ее сына, Давида.
– Аккуратнее, – посмеивается он, подхватывая меня за предплечье, не давая упасть. А потом он видит мое лицо, и его тон тут же сменяется на обеспокоенный. В секунду. Как по
