тела.
Из «Духовных упражнений» Игнатия Лойолы
Бобруйск, 11 июня 1748 года
Старший монах Серафим — необъятно толстый, с красным, побитым оспой лицом и мутно-водянистым взглядом крохотных глазок под косматыми белёсыми бровями — умел превращать любой урок по богословию в томительную изощрённую пытку. За это ученики люто ненавидели его и пытались при любой возможности напакостить, чтобы хоть как-то отомстить за издевательства, которым Серафим подвергал всех без исключения, невзирая на возраст, сословие и даже заслуги перед орденом.
Сегодня монах был необычно суров, луково-бражный смрад, исходивший от него, свидетельствовал о том, что Серафим уже с утра имел откровенную беседу с благоволившим к нему Бахусом. Ходили слухи, что по причине непомерного пьянства монаху отказали в удовлетворении прошения о повышении до настоятеля Виленского монастыря. Ничего хорошего школярам это не сулило. Серафим по долгу службы отвечал за образование, получаемое при монастыре, и вся власть над учениками школы, собранными из всех близлежащих губерний, была сосредоточена в его нечистых алчных руках.
— Кто знает назубок «Духовные упражнения»? — Серафим важно расхаживал в проходах между партами и зыркал ненавидящим взглядом по лицам мальчишек, выискивая первую на сегодня жертву.
Класс ответил ему гробовым молчанием.
— Неужто никто не знает?
Крупная волосатая рука монаха крепче сжала короткими толстыми пальцами небольшую деревянную палку, ежедневно применяемую для телесных наказаний «неразумных отпрысков неразумных родителей».
Полторы дюжины учеников склонили стриженые головы над тетрадками, делая вид, что усиленно повторяют домашнее задание. Когда Серафим готов был назвать имя кандидата на эшафот, в классе раздался громкий чих. Палка в руке монаха мгновенно упёрлась в хилую грудь долговязого Левона.
— Сам вызвался, дуралей, помоги тебе Господь.
А Левон снова не сдержался, хоть изо всех сил зажимал рот маленькой тощей ладошкой, и чихнул ещё громче.
Серафим оскалился беззубым ртом и неожиданно закричал:
— Глаголь упражнения, паршивец!
Мальчишка в поисках подсказок окинул испуганным взглядом класс, застегнул распахнутый ворот рубахи, затем снова его расстегнул и, опасливо покосившись на палку монаха, жалостливым тоненьким голосочком приступил к изложению ненавистных упражнений:
— Значится, так…
— Нет там таких слов! — взвизгнул Серафим и не сильно, но хлёстко ударил палкой по плечу Левона.
— Ой! Я не это хотел сказать! — И снова удар палкой по спине, на этот раз гораздо сильнее.
Молча глотая слёзы, Левон сцепил ладони на груди, насколько мог, унял нервную дрожь в теле и, закатив глаза к потолку, произнёс первую строку:
— Я очами воображения вижу необозримые пылающие огни… пылающие огни, — палка занеслась над его головой, в ожидании удара мальчишка втянул голову в плечи и, проглотив застрявший в горле тяжёлый ком, продолжил: — Огни и души, словно заключённые в горящие тела…
Палка медленно опустилась, а мальчишка словно окаменел. Он был больше не в силах произнести хоть слово, и в этот момент чуткое ухо Серафима уловило тихий шёпот с соседней парты:
— Я ушами воображения слышу плач, вой, крик, богохульство… — шептал ему русоголовый конопатый мальчишка за соседней партой.
Палка жёстко упёрлась в грудь подсказчика.
— Так ты лучше его знаешь? Почему же руку не тянешь, остолоп?!
Мальчишка вскочил из-за парты и преданно уставился на монаха.
Серафим любил такую ретивость, и на его толстых губах появилась самодовольная усмешка:
— Давай, Игнат, глаголь. Ежели правильно всё скажешь, то получишь только пять палок за подсказку, а Левон — десять за невыученный урок.
— …богохульство против нашего Господа Христа и против всех его святых, — продолжил Игнат.
Монах удовлетворённо кивнул, да так, что двойной подбородок задрожал, как студень, но палку не опустил.
— Я обаянием воображения…
— Хватит!!! Тупица!!! — заорал Серафим. — Нет в «Духовных упражнениях» слова «обаянием»! Изложено там слово «обонянием»!
Через минуту разложенные животами книзу на своих же лавках за партами Левон и Игнат получили десять палочных ударов каждый по обнажённым ягодицам. Игнат принял наказание, смиренно стиснув зубы. На теле Левона ещё не зажили рубцы от недавней экзекуции, и он орал что есть сил, стараясь хоть криком досадить проклятому истязателю, но это лишь доставляло удовольствие Серафиму и всему классу.
После обедни, когда ученики школы от мала до велика, «дабы не морило чад неразумных в зряшную дремоту», трудились на огромном огороде при монастыре, Левон затащил Игната на их тайное место за конюшнями, где сохли под солнцем кучи конского навоза, и, заговорщицки поглядывая по сторонам, жарко задышал в лицо товарищу ядрёным чесночным духом:
— Ненавижу! Ненавижу эту жирную свинью!
Игнату показалось, что друг говорит чересчур громко, и попытался его утихомирить:
— Тишей, Левон, донесут ведь…
— Да всё равно мне уж! Подозреёт он меня, — ответил Левон, но всё же, оглядевшись по сторонам, придвинулся к Игнату вплотную.
— В чём подозреёт? — не понял Игнат.
— Не твоей башки дело, — опомнился Левон и больно ткнул его кулаком в грудь, — не ходи за мной боле, держись в стороне, а то быть беде…
Из дневника поручика Петра Аркадьевича Перова
Бобруйск, 30 апреля 1828 года
Штабс-капитан Ланевский Андрей Никитович, верный мой друг, сотоварищ по службе и арестантской муке, на глазах моих сгорает в палящем тифозном огне. Лечение, назначенное тюремным фельдшером Марковичем (имя его я не ведаю, да и по имени его никто не зовёт), совершенно бесполезно. Молю Спасителя нашего, чтобы даровал Андрею скорейшее избавление от этих адских и несправедливых мук.
В редкие моменты просветления между тяжкими приступами бреда он жадно пьёт поднесённую воду и пылко, не как обычно, говорит со мной. Тогда ему хоть на чуток становится легче. Это видать по ясному взору его и благостной, уже неземной улыбке.
«Я сделал единственно верный выбор и нисколько о том не жалею», — как-то с виду беспричинно произнёс он, глядя сквозь потолок. Мне была понятна его мысль. Я постарался поддержать моего умирающего товарища, заверив, что и сам в своём выборе не раскаиваюсь.
Это была ложь! Да простит меня Бог… На самом деле я горько сожалел о совершённом! Каждый раз, когда думал об этом, становилось больно от мысли, что у меня был выбор и можно было поступить по-другому, ведь никто не принуждал. Я лишь знал о существовании некоего Южного общества, даже подозревал в членстве в нём офицеров Повало-Швейковского, Норова и даже командира полка Василия Карловича Тизенгаузена[16]. Он спросил меня как-то: «Вы с нами? Или остаётесь в числе безразличных к судьбе Отечества?» У меня не хватило смелости ответить «нет».
Потом уже на следствии, когда мне предложили рассказать, когда и от кого известно стало о намерении покуситься на честь и трон государя-императора в 1823 году во
![Марк Энтони - Цитадель огня. Мрак остаётся [Авт. сборник]](/uploads/posts/books/64964/64964.jpg)
