заставы с выносными постами через несколько километров. Дежурившие на них танки и БМП в случае серьезного обстрела колонны спешили на помощь и с ходу вступали в бой. При капитальном «замесе», когда моджахеды сосредотачивали на отдельном участке значительные силы, для их рассеивания и уничтожения вызывали пару вертолетов Ми-24.
Вряд ли лакомой приманкой для душманов мог стать их скромный кортеж из загруженного солдатскими продпайками «Урала» и БТРа батальона связи. Хотя, похоже, напали, открыв огонь одновременно по грузовику и бронетранспортеру, как раз в предчувствии легкой добычи на закате дня. К счастью, афганский гранатометчик оказался недостаточно обучен, промахнулся. Но кабину «Урала» моджахеды основательно продырявили автоматными очередями. Каким-то чудом водитель и прапорщик на секунды раньше сумели невредимыми выскочить из машины, замершей посередине дороги.
БТР, дав несколько коротких ответных очередей по «зеленке», заставил бородачей припасть к родной земле. Улучив момент, солдат и начальник продсклада стремглав бросились к спасительному бронику. Приняв их на борт через открытые боковые люки, БТР, взревев движками, рванул вперед, обойдя справа по обочине расстрелянный «Урал». Воронков и Разумков, просунув автоматы через бойницы, не заметили, как израсходовали по два штатных магазина. Водитель грузовика и прапорщик, едва не ставшие «грузом 200», запыхавшиеся, какие-то потерянные, бездействовали, с трудом понимая суть происходящего.
От выстрелов, пороховой гари и страха Люба забилась в закуток десантного отделения. Обхватив голову руками, девушка готова была разрыдаться, но из последних сил сдерживала слезы, как терпела в детстве нечаянную боль.
«Кажется, прорвались», — с облегчением подумал Леша под размеренное урчание двух бензиновых моторов. На первом же нашем посту сделали остановку.
— Мужики, что за стрельба была? — поинтересовался совсем юный лейтенант. Если бы не форма, его можно было принять за студента.
— В нашу честь, — пытался пошутить Воронков, спрыгнув на землю, чтобы размять ноги и рассказать подробности.
— Товарищ лейтенант, там остался наш полковой «Урал» с продпайками. Надо срочно туда, — пролепетал, почувствовав материальную ответственность, прапорщик. — Зампотылу меня теперь точно съест вместо пропавшей тушенки.
— Тебя как величать, земляк? — уточнил Воронков.
— Поздняков я, Григорий.
— Слушай, Гриша, бесплатный совет. Тебе надо остаться здесь, связаться с полком и доложить о случившемся командиру. А за «Уралом» сейчас ребята поедут. Может, еще не все потеряно. У «духов» пост, да и запрещает Аллах им есть свинину.
— Так там же еще и говядина, и подсолнечное масло, сахар…
— Чудак, радуйся, что жив остался! — приободрил Воронков и на прощанье подал прапорщику руку. — Будешь в Баграме, при желании найдешь меня в батальоне связи.
— Немченко, заводи! — это уже команда водителю БТРа, докуривавшему сигарету.
Через полчаса они были возле штаба дивизии. Тут же располагался и узел связи — новое место работы служащей Советской армии Любови Синицыной, недавней выпускницы Ленинградского электротехникума связи. Старший лейтенант Воронков — ответственный за доставку молодого специалиста — сопроводил девушку к начальнику узла связи, а газетчик Разумков, прежде чем они расстались, пожелал ей всяческих успехов. И одарил Любу искренней юношеской улыбкой, которая, кажется, ей понравилась.
Вернувшись в редакцию, где в его отсутствие, как любит выражаться шеф, конь с верблюдом не валялись, Леша застал на месте 27-летнего начальника типографии прапорщика Павлюкевича. Тот хотя бы формально обязан был доложить старшему по званию и. о. редактора, что за время его отсутствия ничего не произошло или случилось то-то. Но в редакции поддерживался дух гражданской вольницы, а не казармы. Здесь не принято подобострастно щелкать каблуками перед каким-либо начальством, ходить строевым и отдавать честь. Хотя военную форму уважали и носили за неимением другой.
— Что нового, Володя? Политотдельские не сильно доставали?
— Пытались, да только что с бедного прапорщика, к тому же заменщика, возьмешь? — с лукавой улыбочкой ответил Павлюкевич. Он, дембель, считал дни до возвращения в родную Белоруссию, где в небольшом провинциальном Слониме с нетерпением ждали этого счастливого момента жена и двое маленьких детей.
— Здравия желаем, товарищ лейтенант! — почти хором приветствовали Разумкова трое прикомандированных к типографии солдат, когда он заглянул в печатный цех. Хотя это громко сказано для комнаты в 18 квадратов, где стояли допотопная плоскопечатка и тигельный станок (на таком большевики подпольную «Искру» печатали!). В углу пылилась наборная строкоотливная машина «Линотип Н-14», боявшаяся густой афганской пыли, из-за чего частенько капризничала, как вздорная женщина, требовала к себе индивидуального подхода. Володя, в прошлом старший техник танковой роты, поначалу пытался разобраться в тонких настройках этого металлического существа 1964 года выпуска, да не хватило то ли терпения, то ли умения, а может, сразу того и другого.
— Поужинали? — проявил отеческую заботу о подчиненных лейтенант Разумков.
— Собираются как раз, — поспешил с ответом начальник типографии.
Пожелав приятного аппетита, Леша перестал исполнять служебные обязанности и. о. редактора. На него вдруг навалилась дикая усталость — от командировки, от пережитого на дороге стресса. Он даже не удовлетворил желание Павлюкевича узнать подробности поездки в солнечный Ташкент, отделавшись дежурной фразой, мол, все нормально. И ушел с чувством заслуженного отдыха в офицерское общежитие, именуемое модулем, находившееся в двухстах метрах от редакции. Это был без особых бытовых удобств, с плоской крышей сборно-щитовой домик батальона связи, рассчитанный на проживание тридцати человек. Сосед Леши по просторной комнате, тоже «летёха», командир взвода связи, заступил на очередное дежурство, так как хлипкая дверь оказалась заперта.
«Может, оно и к лучшему, хоть высплюсь с дороги», — подумал, переступив порог. На тумбочке Алексея дожидалось письмо. По аккуратному почерку на конверте, где значился адрес его полевой почты из пяти цифр и буквы «Р», под которой скрывалась редакция, понял, что от жены. Не раздеваясь, начал читать, и душу невидимым теплом согрели слова:
«Здравствуй, мой любимый Лешечка! Пишу тебе днем, едва уложив спать нашего ненаглядного плаксивого Верунчика. Она по своему папочке сильно скучает, потому и шлет особый привет (в конце письма). Когда ты уехал, жизнь для меня будто остановилась. Поначалу ничего не хотелось делать, ни убирать в квартире, ни готовить, ни с подругами встречаться. Хорошо, что у нас есть маленькая Вера — это такой мощный источник сил, ты даже не представляешь… Ради нее я готова крутиться как белка в колесе круглые сутки, забывая обо всем на свете (кроме тебя, любимый!).
Как ты там? Не болеешь? Ведь часто приходится ездить по Афганистану. Какая у вас обстановка? Ты так мало об этом пишешь, что я волнуюсь, переживаю. Даже сны, бывает, нехорошие вижу. По телевизору почти ничего не показывают, был как-то сюжет об открытии школы в Кабуле, о посадке деревьев нашими комсомольцами и членами «ДОМА». Любопытное название молодежной организации. Я внимательно смотрела, даже
