она больше не вытерпела и вышла из своего убежища.
Увидев ее, Санжажав просиял. Но смягчить Долгорсурэн было не так-то просто.
Положив ему руку на плечо и чувствуя, как сильными толчками бьется в груди непокорное сердце, Долгорсурэн, улучив момент, с напускным равнодушием сказала:
— Почему ты не проводил Ринчинханду? Вот уж не думала, что ты можешь оказаться таким невежливым!
— Тебе это непременно нужно знать?
Она пожала плечами, чуть вскинув тонкие брови.
— Раз уж тебе так хочется… Во-первых, она ушла не одна, а с друзьями. Во-вторых, ее ждал муж. Разве это не законное желание — слушать новогодний бой часов наедине с любимым?
Долгорсурэн молчала. Потом едва заметная улыбка тронула ее губы. Стараясь скрыть беспокойный блеск глаз, она опустила ресницы, еще не веря услышанному, силясь скрыть радостную дрожь в голосе, спросила:
— Выходит, тебя в дураках оставили? И ты это допустил? Ездил, ездил — и все без толку. Как же так, а?
Она сказала это довольно громко, и в другое время Санжажав оглянулся бы: не слышал ли кто ее слов. Но сейчас ему было все равно. Он лишь сильнее сжал руку девушки, покорно лежавшую в его ладони, и тихо попросил:
— Перестань мучить меня, Долгорсурэн.
Она ничего не ответила, только в глазах ее неожиданно блеснул озорной огонек. Это был какой-то необыкновенный вечер. Все вокруг казалось Санжажаву прекрасным, исполненным особого смысла. Долгорсурэн казалась ему самой стройной и легкой, самой прекрасной девушкой на свете. «Она остра на язык и любит мучить, — мелькнула мысль. — Но лучше ее нет никого».
Долгорсурэн старалась казаться равнодушной, а Санжажав ни на шаг не отходил от нее. Уступив просьбе подруг, Долгорсурэн задорно и весело спела песенку о молодом комбайнере. У нее был удивительно мягкий, приятный голос.
Большой и сильный, плывет по полю комбайн,
На нем развевается красный флажок передовика соревнования.
Летит над пшеничным полем хорошая песня.
Она, как птица, рвется в синеву небес.
Большой и сильный, плывет по полю комбайн.
На белозубом лице комбайнера — веселая улыбка.
Сегодня вечером многие девушки будут ждать его улыбки.
Но кому же все-таки улыбнется этот хороший паренек?[2]
Когда Долгорсурэн кончила, все шумно зааплодировали. Оживленная и радостная, стояла она в кругу молодежи, чуть откинув назад голову с высокой прической. Заметив, что баянист задорно подмигнул девушке и она кивнула ему в ответ, Санжажав почувствовал, как шевельнулась в нем ревность. Долгорсурэн взяла у баяниста его баян и сыграла несколько незнакомых песен. Потом, отыскав глазами Санжажава, знаком подозвала его к себе. Он стоял перед ней, высокий, чуть сутулый, непокорная прядь волос упала на лоб.
— Споем вместе, — предложила она и, не дожидаясь его согласия, растянула мехи. Он смущенно улыбнулся, но отказываться не стал. Петь он любил, и об этом в госхозе уже знали. Все так же смущенно улыбаясь, Санжажав подался немного вперед, голос его, густой и сильный, заглушил звуки баяна. Пел он свободно и легко, словно в раздумье, слегка покачивая головой. Пел о том, как клонятся к земле травы под тяжестью росы, как шумит ветер в молодых тополях, как цветет черемуха и тихо плещется вода. Санжажав умолк и немного погодя снова запел:
Неслышной поступью приходит новый год,
Его мы ждем, ему мы радуемся, его встречаем мы
Новыми трудовыми: успехами.
Они — наша гордость, они — наша красота.
Все наши помыслы, все наши силы
Мы отдадим тебе, родина-мать.
Мои знакомые белые юрты
Притихли в новогодней тиши.
Родина моя, стели Хангая
Полны радостного ожиданья.
Новый год, год мира и труда,
Опускается на милую землю.
Санжажаву долго хлопали, а Долгорсурэн дольше всех. Постепенно народ стал расходиться. Осталось лишь несколько человек, встретивших у новогодней елки утро. Санжажав с Долгорсурэн и Галсандагва с женой пошли в столовую. Но там уже ничего не было, все было съедено и выпито. Однако Санжажав пошептался с буфетчицей, и она достала откуда-то целых две бутылки. Вчетвером они уселись в укромном уголке. В столовой еще был народ. Санжажав налил всем вина, а ему даже досталась рюмка «столичной». Араты без конца подходили к Санжажаву. Каждый хотел чокнуться с доктором. Потом Санжажав поднял рюмку и негромко, так, чтобы его слышала только Долгорсурэн, как-то особенно мягко сказал:
— Я хочу выпить за то, чтобы мы с тобой ближе узнали друг друга.
— Это правда? — лукаво спросила Долгорсурэн.
Санжажав ласково и немного печально посмотрел на девушку. Таким растерянным и счастливым Долгорсурэн видела его впервые. Она вспыхнула:
— Право, какой ты… Я ведь не пью вина! — Но, заметив, как он сразу помрачнел, поспешила добавить: — А сейчас выпью. С Новым годом, Санжа!
Она пригубила рюмку. Санжажав подождал, пока она выпьет все до дна, и сказал: «Ну вот и хорошо», — и выпил свою.
Когда они вышли на улицу, слабый рассвет уже пробивался сквозь тучи. С запада дул сильный ветер. К утру он утих, но все же успел принести сюда ледяное дыхание гобийской пустыни. Молодые люди свернули за угол. Санжажав слегка захмелел, и это придало ему смелости.
— Может, зайдем ко мне? Посидим вдвоем — я хочу сказать тебе одну вещь, — стараясь перекричать ветер, заговорил Санжажав.
Долгорсурэн тотчас отняла руку.
— Еще чего не хватало! Я не Ринчинханда — по чужим домам ходить не люблю. А ты тоже — хорош. Чуть ли не ночью зовешь девушку к себе. За кого ты меня принимаешь!
Санжажав опешил и долго молчал, не зная, что ответить, и испытывая мучительную неловкость. Но когда он снова взял девушку за руку, она не сопротивлялась. Глядя на его побледневшее лицо, Долгорсурэн неуверенно произнесла:
— Может, пора по домам?
Ветер шевелил волоски на ее лисьей шапке, и от этого шапка казалась живой. Санжажаву захотелось ее потрогать.
— Рано еще. Ведь Новый год не каждый день бывает. Постоим еще немного.
— Нет! — решительно ответила девушка. — Я замерзла. До свиданья.
— Долгорсурэн! — упавшим голосом позвал Санжажав, но она даже не оглянулась.
С досады он сдвинул на затылок свой ловуз, не чувствуя, как мороз пробивается за воротник, и долго еще стоял, глядя ей вслед.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Весна пришла неожиданно: еще вчера царство снега казалось несокрушимым, а сегодня утром солнце обрушило на землю волны тепла. Снег стал вдруг ноздреватым, пахучим, в оврагах и падях засочились первые струйки талой воды. И побежали дни, теплые, радующие
