раскольников и всяких бандитов. Там было маленькое озеро. Мне казалось, что в нём Герасим утопил Муму.
Мы жили за занавеской в кухне. Мы жили там вместе с хозяевами. Там пожилая семья Ганиных жила, папа Ганин был, мама Ганина и девочка Ганина, они втроём спали в комнате, а мы на кухне. Папа спал под столом. Нас называли “ковырянные” вместо “эвакуированные”.
На горе была деревянная школа двухэтажная, нам устроили с Ириной проверочку: нас – и ту, и другую – спустили с лестницы деревянной. Вот так просто катушком, ну не то что там со всего маху, но я помню, как я катилась. Ирка начала кричать как сумасшедшая, а я молчала. Они от меня потом отстали, а её долго мучили, приставали к ней мальчишки.
Мама привезла старинные, что называлось, каретные часы. Такие продолговатые часы, у них стеклянное всё, гранёные дверцы и окошечки, и потом переднее окошечко, оно открывается, все они так облицованы вот бронзой. И бронзовые эти часы, то есть в металлической оправе. И циферблат там был с цветочками со всякими. Эвакуированные ходили к черемисам[26], они жили на расстоянии каких-то километров, относили, что сумели из Ленинграда вывезти. Мама однажды приехала, и у неё санки были заполнены дровами. И она сказала: “Катенька, я так удачно съездила!” А Катерина Ивановна сказала: “Верочка, посмотрите вокруг себя. Ведь тут вокруг дрова”. Мама эти часы на дрова поменяла.
Я научилась там стирать. Была цинковая такая ванна, и в неё была вставлена доска деревянная, и по ней металлическая волнистая штука прибита. И дальше нужно было из ванной руками, нужно было драть вот это всё то, что ты стираешь. Я научилась. Потом я научилась колоть дрова. Стыдно сказать, но скажу. Там, значит, были [деревяшки] такие, как забор. Столбик, второй столбик и между ними жердь. Таким образом, это ограда.
Мы с Ириной – а мы, значит, были во втором классе – мы снимали эту жердину, брали вместе, тащили её по земле и доходили до дома. Там такие были заборы, доски внахлёст и ничего не видно, что делают за забором. Мы в темноте эту жердину втаскивали и пилили, заготавливали дровишки.
Однажды я прибежала к соседям и кричу: “Тётечка Катечка, тётечка Катечка, папа и мама мои лежат и не встают!” Там был сделан такой настил из досок, и я первая залезала на эти доски, заползала туда, к стенке, чтобы не перевернулась эта доска. И дальше укладывалась мама. И вот, значит, в какое-то утро мама не встала. Она обычно была очень полная, а тогда, наоборот, похудела до сорока шести, что ли, килограмм, а папа, наоборот, от дистрофии весь распух.
У моего папы в трудовой книжке с 1942 года написано: “По состоянию здоровья признан негодным к работе”. У него была инвалидность. С 1942 года по конец 1943-го или по начало 1944-го, точно не помню, он был на инвалидности, без права работы. И я его помню, как он приходил со своей работы, – у него был через плечо футляр, если так можно сказать, от противогаза. У него было небритое колючее седое лицо, седая щетина, у него были опухшие ноги и привязанные к ногам галоши, он подрабатывал на хлебозаводе, писал плакаты. И приносил домой хлеб, который некондиция: либо это были одни корки, либо это был один мякиш. Мне было тогда девять лет, и я ходила на рынок, я знала, к каким людям мне надо подойти, я подходила, давала порцию хлеба, а они мне давали картошки. Другим я давала порцию мякиша, они мне давали варенец. Помню, что я куда-то со жбаном по шоссе ходила, такой жестяной бидон. Я ходила, и там давали щи – капуста, морковка, вот такое вот.
Частушки
Хотела меня мать
За Кириллушку отдать,
У Кирилла нету рыла,
Шо я буду целовать!
* * *
Тюрьма номер два, камера девятая!
Это всё из-за тебя, шмара кудреватая!
Новосибирск
Папа сказал [в Новосибирске]: “Ну что, займёмся огородничеством?” Я сказала: “Займёмся”. И мы весной поехали куда-то, вот я не помню, на каком-то поезде, и станция называлась Чик, а папа называл её Чик-чирик. И вот эта станция Чик, на ней находилось овощное хозяйство или подсобное хозяйство завода, где работал папа. Завод назывался “[Станкостроительный завод имени] XVI Партсъезда”. И, кстати говоря, в Новосибирске же был в эвакуации ТЮЗ, и там был свой хороший очень театр. Он назывался “Красный факел”[27].
Мы жили в части, которая называлась Соцгород[28]. Центром этого города был рынок. Недалеко была школа, где я училась и где закончила четыре класса. Наши дома стояли на пустыре и были окружены незастроенным пространством. Куда бы ты ни шёл, в лицо дует ветер. Там морозы и очень сильные ветры. Колючие были ветры. Там была учительница французского языка, она откуда-то тоже была эвакуирована. У неё были серёжки – они были коралловые, такие шарики. И там внутри не то какой-то крестик был, не то просто ну как вставочка такая. Я в первый раз увидела такие серьги. Мы были очень плохо одеты, у нас ничего путного не было с собой, потому что все считали, война скоро кончится.
Лошадь
Гибнет [однажды в дороге] лошадь, мама меня берёт за руку и уводит. И поэтому мне так кажется, что лошадь погибла. Я как бы помню остановившиеся глаза. Может быть, она потом встала, я этого ничего не знаю. Я стояла, потому что и мама стояла, мы не знали, нам можно уйти или надо подождать, что лошадь встанет. И она как-то затихла. И мама меня взяла за руку, и мы с ней просто пошли. Вещи наши не выгружали, чемоданы, портплед потом, по-видимому, привезли.
Возвращение в Ленинград
Мы вернулись в сентябре-августе 1945 года, наша квартира была занята людьми из разбомблённого дома. Правило было такое: если ты из разбомблённого дома, то занимаешь квартиру. У нас на фронте никто не был – квартира не была опечатана. Поэтому там поселились вот из разбомблённого дома [а нам предложили другое жильё]. Но папа мой так любил свою эту квартирку, половину которой мы [до войны ещё] получили и её отремонтировали. Нам досталась ванная, они как-то расширяли туалет, у нас такой скос был в комнате. [Нас спасло то, что папа] всю войну пересылал
