смотри, это оказался Господь. «Батюшка Хвичжи, грешно это, не говори так», — взмолилась я, но без толку. Раньше он бы твердил: «Спасибо тебе, Господи!», каждый день благодарил бы его за то, что спас его и позволил вернуться в Чосон. А теперь он хочет, чтобы Господь просил прощения у него самого. Страшное это дело.
В тот день отец Хвичжи поведал мне столько всего, что трудно поверить, а на следующий день ему резко стало хуже. Как подумаю, что он так и уйдет в иной мир — злой на людей, злой на Господа, в такой печали, — у меня сердце разрывается.
«Ты запомнишь? Запомнишь?» — он несколько раз спросил у меня, никак не успокаивался. «Конечно. Я запомню все, что ты мне поведал, батюшка Хвичжи, все сохраню в памяти», — ответила я тогда. Это последнее, что я могла для него сделать.
Ох, Самчхон, сколько я всего понаписала. Помнишь, я писала, что рада тому, что отец Хвичжи побыл с нами хотя бы недолго? Что это лучше, чем проститься, ни разу не увидевшись? Это все неправда. Я не могу смотреть на то, как он мучается. Даже в аду не так плохо, как здесь, Самчхон. Глупости это все, глупости. Я не могу этого вынести. Я не выдержу, не выдержу.
Самчхон, прошу тебя, ты уж запомни отца Хвичжи. Это его последний завет. Помни о нем, моя Самчхон.
30 апреля
1950 года,
Сэби
Мой голос так сильно дрожал, что мне несколько раз приходилось останавливаться.
— Нелегкое чтение, да, — сказала бабушка.
Я молчала.
— Ощущения совсем другие. Слушать твой голос… Не то что я читаю себе сама.
Бабушка закрыла глаза и глубоко вздохнула.
— Так, значит, после расставания в Кэсоне вы так и не увиделись с дядюшкой Сэби?
— В тот день на вокзале я видела его в последний раз. Он улыбнулся мне. До сих пор помню ту рассеянную улыбку. Когда он скончался, никому не удалось поехать в Сэби.
— Даже прабабушке?
— Отец тоже не смог поехать, уж не знаю почему. Отец с матерью были не из тех, кто показывает свои слезы. Насколько я помню, в моем присутствии они никогда не плакали. Отец выглядел рассерженным, а мама работала как сумасшедшая. В такой атмосфере я не могла даже заговорить о дядюшке Сэби. Поэтому мне было одиноко. Я сидела одна под забором и шептала: «Дядюшка, как вы там? Дядюшка, дядюшка». Мне ведь уже почти восемьдесят, много людей пришлось проводить в последний путь. Но я никак не могу забыть смерть дядюшки Сэби — может, потому, что я тогда впервые столкнулась с ней. Мне казалось, он так близко, в моем сердце он был совсем рядом. До сих пор не верится, что он ушел навсегда, что я больше не смогу дотянуться до него. — В конце этой длинной тирады бабушка резко нахмурилась. Похоже, ее опять пронзила боль. — Так странно рассказывать тебе об этом… С тех пор как он покинул нас, прошло столько времени, что теперь я вспоминаю о нем с улыбкой.
Бабушка улыбнулась и посмотрела на меня. Я встретила ее взгляд, а затем достала очередное письмо и снова приступила к чтению.
Моей Самчхон.
Похороны отца Хвичжи прошли хорошо. Я опять вернулась в дом свекрови. Кроме старшей невестки и Хвичжи, никто со мной не разговаривает. Все меня избегают.
Мне было досадно, и я вдруг вспомнила о тебе. Помнишь, хозяин мельницы однажды накричал на меня? Ругался, что я двигаюсь слишком медленно. По дороге домой я жаловалась, что мне досадно, а ты тогда сказала: «Что еще за досадно? Если грустно, то скажи, что тебе грустно, если злишься, то скажи, что злишься. Какая еще досада? Терпеть не могу это слово. Если рассердилась, так и скажи. Если не можешь признаться, то что мы за друзья?» Так вот, сидела я во дворе, вспоминала об этом и поняла: неправда это, что мне досадно. Какая уж тут досада! Это злость. Самчхон, помнишь, как ты мне говорила? Если твердить все время, что тебе тоскливо и грустно, и ни разу даже не разозлиться, то это чувство сточит тебя изнутри. Теперь я вспоминаю твои слова.
В мае в Сэби задул теплый ветерок, и мы смогли проводить отца Хвичжи, не дрожа от холода. Земля оттаяла — копать было не так тяжело. В холода земля замерзает так, что лопата не входит, — вот он и продержался до тепла. Он говорил об этом в шутку, но, может, и впрямь оно помогло ему отпустить душу.
Отец Хвичжи перед смертью очень просил меня об одном. Сказал, что не хочет принимать Елеосвящение[21]. Он даже написал письмо, когда был еще в сознании. Там несколько раз повторялось только о том, что он в твердом уме отказывается от обряда просто потому, что не хочет. Перед его смертью в больницу пришел знакомый священник. Я показала ему письмо отца Хвичжи в присутствии всей семьи и сообщила, что он отказался принимать Елеосвящение. Святой отец ответил, что тогда он не вправе проводить обряд. Как бы свекровь с деверем его ни умоляли, он заявил, что не будет проводить обряд против воли умирающего, и ушел.
И тогда… свекровь обозвала меня сумасшедшей бабой и дала пощечину. Меня впервые в жизни ударили по лицу. Но не могла же я ответить ей тем же? Но и промолчать не могла. Так что я посмотрела ей прямо в глаза и заявила, что не нарушу даже самого малого обещания, данного мужу. А она мне в ответ: «Мерзавка, ты закрыла двери в рай для моего сына!» Я тогда схватила ее за плечи и закричала: «Матушка, а ну возьмите свои слова назад! Если батюшка Хвичжи не попадет в рай, то никому на этом свете нет туда дороги! Господь все понимает, он поймет, почему батюшка Хвичжи так поступил! Следите за языком!»
Я хоть и не сильно верую, но, говоря те слова, вдруг подумала: а ведь и правда! Господь все понимает, он примет отца Хвичжи, приголубит его. Поначалу мне и самой было неспокойно. Не могла я слушать о том, что он хочет извинений от самого Господа, что злится на него. Я же страшная трусиха. Но нет… Если бы он взаправду отрекся от Господа, он бы не злился так и позволил бы родным провести обряд. Если бы он не любил Господа, пошел бы в церковь, посидел
