Я и сама не знала, что думаю на самом деле.
— Наверное, печальный конец и вправду может навести на подобные мысли, — сказала бабушка, глядя на меня с ласковой улыбкой. — Тетушка Сэби была маминой болью. Но еще она была ее гордостью. Этот отъезд сбил маму с ног, но само существование подруги, пусть и далеко, каждый раз придавало ей сил снова подняться. Вспоминая о тетушке Сэби, мама нередко повторяла: «Как же она любила меня, как дорожила мной!» Эта судьбоносная встреча принесла маме много страданий, но, вспоминая о ней, она улыбалась. Как будто уносилась мыслями в другой мир. Если бы они не встретились, маме не пришлось бы испытать такую боль, но для нее…
— Значит, если бы можно было выбирать, она все равно бы выбрала жизнь, в которой было место для тетушки Сэби.
— Да, в этом была вся моя мама.
Бабушка посмотрела на меня с улыбкой, в которой читалась жалость ко мне. Чай совсем остыл. Я прошла на кухню, долила в чашки горячей воды и протянула одну бабушке.
— Бабушка!
— М-м?
— Помните, вы показывали мне коробку с письмами? Вы еще сказали, что любили их читать, но теперь не можете.
— Да. И что?
— Я почитаю их вам. Мне тоже интересно, какие письма получала моя прабабушка.
— Не стоит тебе так утруждаться.
— Если честно, я поверить не могла. Никогда в жизни не видела таких старых писем.
Бабушка ненадолго задумалась, прежде чем ответить:
— Мне-то только в радость. Но ты не слишком усердствуй. Я буду благодарна, если прочтешь хотя бы одно-два.
— Можно принести их прямо сейчас?
— Конечно.
Я пошла в кладовку и достала из шкафа коробку. Открыв крышку, я обнаружила конверты, аккуратно разложенные в несколько вертикальных рядов. Они лежали так плотно, что было невозможно понять, где какое письмо.
Бабушка заглянула в коробку и вытащила три пожелтевших от времени конверта.
— Это самые первые письма.
— Вы можете определить это просто по конвертам?
— Я раньше мучилась от бессонницы. И постоянно читала эти письма, и однажды, когда мне совсем не спалось, до самого рассвета раскладывала их по порядку. Вот отсюда начинаются самые первые.
Бабушка встряхнула один конверт, и на ладонь ей выпали выцветшие от времени листы.
— Я будто в музее. Как вы умудрились сохранить их?
— Сама не знаю. В войну столько всего пришлось пережить — и как они не потерялись?
Бабушка протянула мне листы.
— Можешь разобрать?
Я кивнула. Все слова были записаны хангылем[16], в убористом почерке чувствовалась сила. Было заметно, что тот, кто писал письмо, старался вычерчивать буквы разборчиво, следуя правилам чистописания. Местами попадались выцветшие желтые пятна, но почерк был крупным и четким, поэтому читать его оказалось легко.
— Пойдем в спальню.
Бабушка сказала, что хочет прилечь, и мы отправились в ее спальню. Она улеглась на толстый матрац и жестом подала мне знак приступать.
Я начала читать письмо.
Моей Самчхон.
Как ты там поживаешь? Как дела у Ёнок и батюшки Ёнок[17]? У меня все хорошо. Пишу тебе, чтобы ты не переживала за меня. Так и вижу, как ты беспокоишься, не заболела ли я, не голодаю ли. Не переживай. Я хорошо питаюсь. И муж мой тоже на родине выглядит спокойнее.
Я много рассказывала тебе о нашем Сэби. Людям здесь живется хорошо. Вода у нас славится своей чистотой, а земля так хорошо впитывает влагу, что даже после сильного дождя не хлюпаешь в грязи. Здесь тихо, потому что мы окружены горами, а еще далеко разошлись слухи о том, что люди в нашей деревне любят посмеяться. И впрямь, куда ни пойдешь, повсюду народ рассказывает смешные истории и хохочет. А какая вкусная тут еда! Издавна всем известно, что в деревне Сэби умеют готовить.
Я столько рассказывала тебе о своем родном городе, а ты никогда и словом не обмолвилась о твоем Самчхоне. Это совсем близко, но я ни разу там не была, поэтому мне многое было интересно. Ты говорила только о том, что на родине тебе довелось испытать много боли. Если бы я родилась в Самчхоне, если бы встретила тебя еще в детстве, я бы все сделала, чтобы защитить тебя от плохих людей. Я хоть с виду и слаба, но драться умею еще как!
Моя Самчхон, ты хорошо питаешься? А спишь как? Когда думаю о тебе, часто вспоминаю, как кричала на тебя и бросалась нехорошими словами. Хвичжа тогда только родилась, и я была совсем не в себе. Я хотела говорить тебе только самые ласковые слова, которые существуют на этом свете, но не смогла. Как мне теперь оправдать себя? Я не знаю. Прости меня, Самчхон.
Приехав в Сэби, я перечитала письма, что ты мне писала. Ты перечисляла причины, по которым мне стоит жить. Снова читая их в Сэби, я только и могла, что лить слезы. Тогда благодаря твоим письмам я пришла в себя и решила, что должна жить дальше. Хотя бы ради тебя. Ты ведь так мне помогала. Если бы не ты, не было бы меня уже в этом мире. Правда. Ты меня спасла.
Помнишь, что сказал врач в кэсонской больнице? Если повезет, он протянет еще год. Тогда тетушка Тонни сказала мне: «Какой ужас, лучше бы отец Хвичжи погиб в Хиросиме — тогда не пришлось бы вам все эти тяготы сносить». Как знать, может, и другие люди так думают. Все равно конец один. Я до сих пор боюсь говорить такое вслух, но если уж отцу Хвичжи суждено умереть… может, мне и впрямь было бы легче, если бы не пришлось на это смотреть…
Быть может… может, для него так было бы и лучше… Если бы все закончилось в один миг. Тогда ему не пришлось бы сносить все эти страдания. И все же я считаю, что так лучше. Можешь ругать меня за мою жадность. Ругай меня за то, что думаю о себе больше, чем об отце Хвичжи. Но я все равно рада, что он вернулся к нам, хотя бы и так, что побыл подольше со мной и дочкой.
Как-то я думала о том, о чем бы молилась, если бы он погиб в Хиросиме… Я бы мечтала увидеть его, прикоснуться, обнять… хотя бы на денечек, на час, на десять минут. Многие спрашивали у меня, не хуже ли, не больнее ли мне оттого, что после его возвращения мы смогли прожить вместе всего несколько
