город, Ян представлял человека здесь, в этом самом месте, хотя понимал, что он был не тут и никогда не окажется здесь. Слова для них всегда будут значить разное.
— Конечно, — сказал он, — с тобой все по-другому.
У Киры зазвонил телефон, и когда она посмотрела на экран, некая эмоция раздулась внутри нее, и лицо выразило не саму эмоцию, а боль от громоздкости того, что Кира почувствовала.
— Алло? Ага. А-га. Хорошо. — Она положила трубку. — Это из больницы. Из Краснодара.
— Так?
Кира проморгалась.
— Надо сдать анализы.
— Но ты же уже сдавала?
— Надо повторно. Они так и сказали: нужно сдать повторные анализы.
Ян качал головой. На пару секунд он возненавидел людей как вид, но потом мысли раз, раз — и вытащили его к некоему другому осознанию.
— Так-то это хорошо, — сказал он. — Наверное. Это значит, что процесс идет.
— Наверное. Может быть.
Они собрали вещи и перед отъездом заехали к маме на чай. Она перекрестила их на дорогу. Встала у ворот и стояла все время, пока они плелись на фургоне по улице. Она несколько раз помахала, а потом они свернули, и Ян больше не видел ее в боковом зеркале.
Кира была рада снова куда-то ехать. Она смотрела, как в окошке меняется пейзаж, и это казалось чем-то, что человек и должен делать. Будто для этого она и была рождена.
За три дня они проехали почти две тысячи километров, останавливаясь только заправиться и поспать, и, добравшись до Краснодара, встали в центре на парковке возле парка. На следующий день Кира отправилась в больницу натощак, и у нее взяли кровь, потом гинекологический мазок и повели на УЗИ. Кира легла на кресло, приподняла футболку, и гинеколог выдавила на живот холодный гель. Головка датчика неприятно скользила по коже. Откуда-то раздавалось шуршащее биение, и только когда гинеколог повернула монитор и ткнула на него пальцем в синей перчатке, Кира осознала, что звук шел из колонки, но исходил из нее самой, из ее собственного тела.
— Пока еще совсем маленькое, но уже видно. Вот это потемнение — плодное яйцо. Ваш ребеночек.
— Зачем вы мне это показываете?
Гинеколог одновременно задрала голову и подняла брови, как какой-то персонаж советского фильма.
— Как зачем? Чтоб вы передумали!
Кира вырвала пару салфеток из упаковки сбоку кресла и протерла живот.
— У меня для вас слов нет, — сказала Кира. — Заставляете поверить, что ад существует. Должно быть место для таких, как вы.
— Ах, какие эмоциональные. Какие эмоциональные!
Кира взяла сумку и направилась на выход.
— Вам за это платят? — спросила Кира, остановившись. — Конечно, вам за это платят. И сколько?
— И что? Да хоть не платили бы, я бы все равно пыталась сделать все, чтобы остановить убийство. За хорошее дело платят, не больно там за что.
Кира не могла ничего с собой поделать. У нее потекли слезы, и еще с полчаса она сидела в туалете и ждала, когда нечему больше будет скатываться по ее лицу. Яну она передала только то, что заведующая снова пообещала: Кире позвонят.
Они оставались на той же парковке несколько дней, но никто не звонил. Море было в нескольких часах езды. Горы дальше, но тоже рядом. Ян с Кирой обсудили, что, даже если срочно нужно будет приехать на процедуру, они успеют. Они закупились в магазине и выехали из города до пробок.
Море им надоело. Они поехали в горы. Дорога до Красной Поляны оказалась одной из самых красивых, которые Ян Трояновский видел в своей жизни. В один момент она выворачивала, и небо стало только озером между зеленых склонов и камней. Слева и справа вздымались гигантские плиты земли. Ян выжимал педаль газа, пока они не добрались до самой высокой точки лыжного курорта.
Ветер нес хрупкий воздух. Кривые асфальтированные дороги шли только вверх и вниз. Кира выбралась из фургона и зашагала впереди мимо отелей и кафе. Она искала вид. Можно было подумать, что, куда ни повернись, везде будет вид, но все загораживали здания. Наконец Ян с Кирой отыскали его на закрытой парковке возле мусорных контейнеров. Забрались на ограждение, и горная цепь раскрылась по всему горизонту.
— Ты тоже это чувствуешь? — спросила Кира. — Будто совсем не помнишь свою жизнь.
— Скорее, будто она не имеет никакого значения.
— Ага.
— Просто слишком высоко. Слишком все громадное. Слишком острое. Я не способен осмыслить то, что прямо у меня перед глазами. Этот ландшафт — он не соответствует моему мироощущению.
Все было слишком дорого, чтобы они могли насладиться курортом в полной мере. Они поехали в Сочи, потому что это представлялось логичной следующей точкой на пути непонятно куда. Рано стемнело, и пригород сиял разноцветными вывесками заведений, когда они остановились на заправке.
— Сука.
— Что? — спросила Кира.
— Сука. Блять.
— Что случилось?
Ян сжимал в руке файлик с деньгами и чеками и смотрел, как бегут цифры на заправочной помпе.
— Ничего.
Кира ненавидела, когда его голос звучал отстраненно. В такие моменты она ненавидела себя.
Она забилась в глубину салона и пыталась поймать взгляд Яна в зеркале заднего вида. Он вышел из машины, постоял возле помпы, пока дрожал шланг, потом вставил пистолет обратно и пропал в здании заправки. Вернулся через пару минут, сел за руль, и машина тронулась в путь. Он не принес Кире ни кофе, ни мороженого, ни батончика. Ничего. Она смотрела на его глаза в зеркале и чувствовала, как вся пропиталась бензином.
— Ты как, кошка? — спросил он, заметив ее взгляд в зеркале.
Кира не ответила. Все так же сидела, поджав ноги и обхватив их руками. Вероятно, Ян видел то же, что и она, — только глаза. Кире казалось, что чем меньше ее он увидит, тем меньше будет способен ее ненавидеть. Как будто его ненависть измерялась масштабами ее тела.
— Эй, — спросил он, — ты как?
— Нормально, — ответила Кира, не отрывая рот от коленей.
— Что? Я не слышу.
Кира не стала повторять. Ян продолжал вести, иногда поглядывая на Киру через зеркало. В его глазах было отчаяние.
Машина повернула и замедлилась, пока не остановилась намертво. Ян выключил зажигание, отстегнул ремень безопасности и повернулся в салон. Теперь он мог видеть ее всю.
— Хэй, — сказал он, — как ты? Что не так?
— Почему ты меня ненавидишь?
— Что? Почему я?.. Я тебя не ненавижу.
— Я же вижу.
— Что ты видишь?
Кира не ответила.
— Это из-за ребенка? — помолчав, спросила она.
Теперь он явно испытывал ненависть. Хотя Кира чувствовала, что не к ней. И не к ребенку.
