Бабушка в очередной раз извинилась, что заставила меня так утруждаться, а я почувствовала обиду на нее. Если бы наши отношения были как у настоящих бабушки с внучкой, она бы не стала каждый раз так церемониться и извиняться.
Мы ели почти в полном молчании. Водрузив картофельную клецку на ложку, бабушка несколько раз усердно дула на нее, прежде чем отправить в рот, и это живо напомнило мне маму. Та тоже не любила есть горячую еду, и на то, чтобы съесть миску лапши с бульоном, у нее всегда уходило много времени — она ждала, пока та остынет.
Я выпила чай сучжонгва[23], который подавали на десерт, и поднялась, чтобы рассчитаться, но бабушка остановила меня, велев не тратиться на нее, и заплатила сама.
— Заплатишь в следующий раз, — сказала она.
После ужина на улице все еще было светло, и небо было окрашено в синие тона. Я усадила бабушку на пассажирское сиденье и поехала в сторону пляжа. Я чувствовала усталость, но мне не хотелось упускать такой прекрасный летний вечер.
Напротив пляжа рядами выстроились ресторанчики с морепродуктами, которые от берега отделяли широкая автомобильная дорога и просторный тротуар. Я достала с заднего сиденья тележку и подала бабушке. Она оперлась обеими руками на ручку и медленно двинулась вперед. На пляже весело болтали туристы, кто-то запускал в небо фейерверки. На уличных столиках перед ресторанами веселые компании наслаждались алкоголем. В воздухе явно ощущался запах лета.
— Кстати, о той фотографии. Прабабушка и тетушка Сэби выглядят на ней лет на тридцать. Значит, они еще раз встретились после той разлуки?
— А, то фото. Оно было сделано уже после войны.
— Тетушка Сэби вернулась в Кэсон?
Бабушка с улыбкой укорила меня:
— Как, по-твоему, они оказались бы в Кэсоне после войны? Тогда мы с тобой сейчас были бы в Северной Корее.
— Тогда…
— Они были в Хвирёне, — ответила бабушка и опять хитро улыбнулась.
— Здесь?
— Ну да. Это фото было сделано в Хвирёне после войны.
Я достала телефон и снова вгляделась в снимок.
— Посмотри туда.
Бабушка указывала пальцем на белого воздушного змея в форме ромба, с двумя длинными хвостами, который развевался высоко в небе над морем. Мы замедлили шаг и остановились полюбоваться им. Слух ласкал шум прибрежных волн.
— Бабушка!
— Да?
— Как прабабушка оказалась в Хвирёне?
— Как тебе сказать… — задумчиво протянула она и замолчала.
Только спустя пару минут она, словно колеблясь, нерешительно продолжила.
В то утро шел дождь. Откуда-то издалека доносился грохот. Вскоре появились солдаты, марширующие ровными шеренгами. Грохот не умолкал и со временем становился все ближе. Ночью раздался такой шум, будто разверзлись небеса. Бабушка сказала, что только позднее поняла, что это был звук низко летающих истребителей.
Как-то раз она играла на улице, когда мимо нее со связанными руками среди прочих протащили хозяина мельницы, где работал прадедушка. Она до сих пор не могла забыть, как на одно мгновение встретилась с ним глазами. Мгновение, когда человек, который всегда казался ей непобедимым, посмотрел на нее обреченным взглядом пленника.
На следующий день хозяина мельницы расстреляли на стадионе школы, в которую ходила бабушка. Все жители округи, включая детей, должны были прийти на этот стадион — доказать, что не являются политическими преступниками. Прабабушка и прадедушка тоже были в этой толпе. Вместе с Ёнок, своей двенадцатилетней дочерью.
Бабушка сказала, что так и не поняла, зачем детей тоже заставляли смотреть на это зрелище. Ей пришлось бессильно наблюдать за тем, как солдаты пускали по несколько пуль в каждого человека. Кричать или плакать было нельзя, поэтому она просто стояла, застыв как дерево, и притворялась, что ничего не чувствует. День был жаркий, но ей было зябко из-за проступившего холодного пота. Бабушка сжимала кулаки, пока на ладонях не проступила кровь, мечтая лишь о том, чтобы все это скорее закончилось, чтобы они убили жертв с одного выстрела, чтобы им не пришлось долго мучиться. Она изо всех сил пыталась держать себя в руках.
Только когда закончилась казнь всех десятерых преступников, людям было позволено покинуть стадион. По дороге домой прабабушка просто молча смотрела перед собой. Даже двенадцатилетней девочке в тот момент было ясно, что демонстрация эмоций может быть опасной. Страшась взглядов окружающих, она тоже старалась вести себя как ни в чем не бывало. Даже вернувшись домой и закрыв за собой дверь, прабабушка то и дело повторяла: «Надо держать себя в руках, мы выживем, только если будем держать себя в руках».
Бабушка сказала, что в тот день умерли не только те десять человек. Умерла и прежняя Ёнок, а та Ёнок, что родилась после того события, стала совершенно жалким человеком. До самой смерти ее родителей бабушка ни разу не заговаривала с ними о том дне. Но каждый из них был надломлен по-своему. Внешне сильнее всех изменилась прабабушка. Даже после окончания войны она не могла заснуть без снотворного. Она стала мнительной и терзалась от мыслей о том, что в любой момент кто-то легко может расправиться и с ней. Никто не мог заставить ее думать обратное.
— Я впервые рассказываю кому-то об этом. Раньше я отнекивалась, говорила, что позабыла все, потому что это было слишком тяжело. Забудешь тут, как же! С возрастом воспоминания становятся только ярче. Разве такое забудешь?
Бабушка призналась, что война глубоко изъела ее сердце червоточиной.
— Червоточиной?
— Да. Я превратилась в жалкого, отвратительного человека… И по отношению к твоей матери тоже.
Бабушка тихо всхлипнула. Я удивилась такому проявлению чувств, но сделала вид, что ничего не заметила, и просто тихо шла рядом с ней.
Она сказала, что некоторые сцены из прошлого до сих пор живо стоят перед ее глазами. Она ясно помнила, как родители тихо шептались о том, что надо бежать на Юг, а издалека доносился гул бомбардировок.
Однажды посреди ночи бабушка вдруг услышала, как кто-то зовет ее по имени. Судя по задорному лаю Веснушки, это был кто-то знакомый. Пока прадедушка поднимался с постели и вопрошал в темноту: «Кто там?», прабабушка уже торопливо распахнула двери и тут же воскликнула: «Сэби!» Был уже конец осени, и в комнату резко хлынул прохладный воздух. На пороге стояли тетушка Сэби и Хвичжа.
— Батюшка Ёнок, вы уж простите, что мы так ворвались посреди ночи, — с этими словами тетушка Сэби пропустила Хвичжу внутрь и вошла следом за ней. Прабабушка зажгла керосиновую лампу. Слабый свет озарил застывшие лица ночных гостей. Тетушка Сэби держала в руках огромный узел, у Хвичжи тоже были с собой
