из Парижа о смерти матери Ирины Ивановны было подобно и грозе, и молнии средь майского неба: ведь Александре Кирилловне едва исполнилось тридцать восемь лет.
Ещё недавно, в 1854 году после смерти супруга, Александра Кирилловна рассеянно принимала соболезнования: она считала себя вправе быть счастливой и дальше. В тридцать шесть лет уехав в столицу Франции в расцвете красоты и здоровья, она была полна самых радужных надежд. Несметное богатство Воронцовых-Дашковых позволило вести праздный и роскошный образ жизни. В Париже и повстречала её любовь, страстная, ослепительная и безрассудная… Ко всеобщему изумлению, через год Александра Воронцова-Дашкова стала женой француза — доктора медицины барона де Пуайи…
«Отчего она так рано ушла из жизни? Отчего причины её ранней смерти остались невыясненными?» — эти горькие вопросы лишили Ирину Ивановну сна.
— «В Париже окончила свои дни светская львица с добрым сердцем и загадочной судьбой…» — вдруг прочёл в одной из газет Фёдор Иванович. — Как верно… Тактично и благородно… Хотя… Вы слышали: её второй супруг был аферист — кажется, игрок, — отбирал у неё деньги и бриллианты.
Ирина Ивановна закрыла лицо руками, её плечи судорожно задрожали. Фёдор Иванович, поругав себя за бестактность, поспешил взять супругу за руки, поцеловав, произнёс извиняющимся тоном:
— Mon cher amie (мой дорогой друг), чем я могу утешить Вас?
Они сели у камина: его разжигали каждый день, ведь май не дал желанного тепла. «Ещё только май. А високосный год принёс третью смерть в наш дом!» — подумала Ирина Ивановна, глядя воспалёнными от слёз глазами на угольки в камине.
Веря в могущество слова, княгиня вдруг ощутила, что ей трудно подобрать нужные слова:
— Mon ami, прошу Вас: не верьте сплетням о моей матери, она того не заслуживает… Она из тех, о ком французы говорят: «Forte et tendre» («сильная и нежная»). Да, у этой «светской львицы» было очень чуткое сердце. Я Вам расскажу лишь об одном случае. Мне было тогда всего два года. Конечно, мой рассказ — это то, что я услышала от маман гораздо позже… Вы хорошо знаете: Пушкин часто бывал в нашем доме, любил заглядывать на балы. И вот 10 февраля 1837 года маман, катаясь, встретила сначала поэта, ехавшего на острова с Данзасом, потом увидала направлявшихся туда же Дантеса с д'Аршиаком. Её сердце почуяло страшное, будто кто-то подсказал ей: «Это неспроста, быть несчастью!» Я потом не раз замечала: её сердце — вещун. Маман бросилась домой, стала просить мужа что-то сделать. Она бормотала в отчаянии: «Куда послать? Кого предупредить, чтобы не случился поединок?! С Пушкиным непременно произойдёт несчастье!» Папенька хотел охладить её волнение, резко ответил, что она слишком молода, чтобы понимать в вопросах мужской чести… Она потом говорила, что эта дуэль у Чёрной речки осталась в её памяти как самый чёрный день в её судьбе… Вспоминая Пушкина, всякий раз она плакала по поэту, как по родственнику. А ведь у них действительно были родственные души…
Глава 6
Чтобы путь не оказался слишком утомительным, Фёдор Иванович подсаживался в карету юной супруги — с её позволения — и увлечённо излагал то, что сам знал об этих местах: ведь ранее Гомелем владел его отец и он наведывался к нему. Побудила к таким рассказам сама княгиня, которой всё-всё было интересно:
— Гомель. Летописные упоминания о нём с 1142 года, он даже на пять лет старше Москвы?
— Представьте себе, именно так, — Фёдор Иванович иронично улыбнулся: — Но вы же не ожидаете увидеть в Гомеле стены замков, которые хранят признаки далёкой старины? Увы, он всю свою историю был деревянным, а посему, как и Москва, много раз горел. Это Николай Петрович Румянцев, которому в 1796 году местечко Гомель перешло по наследству от отца — фельдмаршала Петра Александровича Румянцева, начал его делать каменным. С него и началась новая страница в жизни города…
— Что за чудное имя Гомель?
Фёдор Иванович и сам давно пытался выяснить истоки появления загадочного слова:
— Отрадно, что Вас это интересует… Моей любимой книгой стал «Словарь живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля, который вышел совсем недавно.
— Этот словарь в числе и любимых мною книг. Удивительно: нерусский по происхождению человек (отец — датчанин, мать — немка) свою жизнь посвятил изучению русского языка.
— Ну родился-то он и живёт в России. Так ведь не один он из тех, в ком течёт чужеземная кровь, очарован магией русского языка.
— И всё же я не совсем Вас понимаю. Смотрела: в словаре Даля нет слова «Гомель».
— У Даля имеется мудрое народное изречение: «Зри в корень!»
Ирина с трудом, но привыкала к особенностям мышления Фёдора Ивановича, который любой предмет разговора рассматривал обстоятельно.
— Итак, откуда имя престранное Гомель? Плоты и лодки, плывя по реке Сож, на берегу которой возведено это древнее поселение, могли сесть на мель. Караульные предупреждали плывущих на ладьях: «Го! Го! Мель!» Так и повелось называть это место Гомелем.
— Вы серьёзно?… Похоже на сказку, — княгиня спрятала улыбку.
— Я тоже в это слабо верю… Кто-то считает, что название города произошло от древнеславянского слова «гом», что означает «холм». Есть и предположение, что название поселению дала речушка Гомеюк, которая впадает в реку Сож. Русло этой древней речушки возле нашего дворца проходит, его преобразовали в лебяжий пруд…
— А я догадываюсь, что Вас не устраивает ни одно из трёх предположений, — лукаво улыбнулась Ирина Ивановна, зная, что Фёдор Иванович больше доверяет сложным вариантам.
— Изложу, к чему, поразмыслив, пришёл сам. Есть древнеславянское слово «го», оно означает некую высшую силу. Так вот, «гомий» и «гомье» — так называлось место, где можно ощутить это «го», другими словами — «место силы».
Теряясь в догадках о причине некоего смятения на лице супруги, Фёдор Иванович поспешил утешить её:
— Уверен, Вы не будете разочарованы. Да, город не раз был охвачен пожарами. Однако его и Румянцев отстраивал, и батюшка мой Иван Фёдорович (почёт и слава, царствие им небесное) премного успел, чтобы обустроить сей город. И потом: Гомель полон удивительных историй и старинных легенд…
От отца, да и из книг Фёдор Иванович знал, что в ходе русско-польской войны, ещё в середине XVII века, город подвергался нападению казацкого отряда Ивана Золотаренко. Осада замка была героической. Несмотря на обстрелы из пушек и голод, защитники отвергали предложения сдаться, которые им посылали от имени русского царя и Богдана Хмельницкого. Сложили оружие, только когда казаки нашли и взорвали потайной ход к воде. Управляющий гомельским имением рассказывал, что с незапамятных
