и уродливому мужчине не отказал бы. Короче, взял, понесся. Был конец ноября. Сумрачно, изморозь, мерзлый туман, ни хрена не видно вообще, тем более, что окна машины вмиг запотели из-за пара от горячей пиццы. Отвез один заказ – тип хороший, второй – ещё лучше. На сегодня жизнь удалась. Мчусь и вдруг осознаю, что за мной что-то мигает. Такое неприятно сине-красное. Мигает уже давно. Вспоминаю, что надо взять вправо. Взял вправо, и он за мной. Я правее, и он. Жопа! С американской полицией ещё не сталкивался. Остановился. Положил ключи на торпеду, чтобы были видны. Открыл окно. Руки – на руль, чтобы, опять-таки, были видны.
Подошел. Рожа злая. Как полагается, представился: «Сержант N.» И чего-то говорит. Я ни хрена не понимаю, так как вообще понимаю плохо. А тут с перепугу – ни слова. В крови – животный страх, выработанный от контактов с российскими ментами и гайцами. Привык: обдерут, как липку молодую; хорошо, если не искалечат. (Тогда бутылками ещё не насиловали. Другие забавы были, попроще). Он, раздражаясь, повторяет снова. Доходит: просит документы («просит» – не тот глагол). Вытаскиваю бумажник, руки трясутся, все рассыпается. Он внимательно осматривает салон. «Не торопись и не волнуйся. Твой ID (удостоверение личности – права) – на правом сиденье». Понимаю с третьего раза. Тон мягчает. Терпеливо и медленно повторяет. «Давно в Америке?» – «Три, нет уже четыре месяца». – «Работаешь в «Бертуччи»?» – «Где?» – «В «Бер-туч-чи»!» – «Работаю». – «Молодец. Хорошо начинаешь! Правильно. Слушай, здесь скорость 30 миль в час. А ты прешь 45. Не торопись. Пицца не уйдет от твоих клиентов. Поезжай осторожно, я пойду за тобой, не обращай внимания. Когда сойдешь с трассы, я отстану. Будь осторожен – гололед и плохая видимость». И вдруг широко и ласково улыбнувшись: «Welcome to US! Good luck! (удачи)». Поехали, а у меня ком в горле.
Старый идиот!
Он поохранял меня, поохранял и отстал. А я остановился, пытаюсь собрать рассыпавшиеся карточки, документы и не могу – руки трясутся. На родине ментов боялся и ненавидел, но руки не тряслись…
Старость началась, наверное.
###
Здесь ожидаем пример от противного: «два мира – два Шапиро». Ожидаемо и тривиально. Ещё раз плюнуть в сторону покинутой отчизны. И справедливо. Примеров – вспотеешь приводить. С родными ментами не заскучаешь.
Однако не хочется. Не интересно. Предсказуемо. Наоборот, время привести пример фантастический по своей неожиданности и нереальности. О нем я писал в рассказе «Ангел», который никто не читал, так как он не был напечатан.
Читающая публика и русская литература от этого ничего не потеряли.
###
Боялся я не только ментов. Боялся начальства. «Ближайшее» начальство ко мне всегда почему-то благоволило, и я наглел, но уже вышестоящее внушало страх и рабское ощущение своей ничтожности и полной беззащитности. С детства привык, идя в сторону Литейного моста, не доходя до ул. Каляева, переходить на противоположную от Большого дома сторону. Побаивался незнакомых или мало знакомых людей. Предпочитал одиночество. В пьяном виде храбрел, заходился в мужестве до экстаза. Утром леденел от ужаса: все ли помню или ещё чего-то нагородил. В трезвом виде предпочитал громко не говорить. Лучше шепотом и оглядываясь. Когда Иру вызвали на Литейный, 4 (по делу Гелия Снегирева), помчался в съемную квартиру и жег всю сам-там-издатовскую литературу, в том числе и свои «творения». Неделю не могли избавиться от дыма и копоти. Да много чего боялся. Страх боли, ужас перед инсультом, беспомощностью…
Страх – в крови нации. Боятся ментов, начальства. Чем выше начальство, тем страшнее. Страх этот неотчетлив. Подсознателен. Так боятся не крупного хищного зверя, а рептилий, притаившихся в тинистой жиже. Боялись отцов-священников (будь то маршал А. Василевский или великий актер Е. Лебедев), а ныне боятся родителей-атеистов, родственников не той национальности, не той социальной группы или не того места проживания. Б. Пастернак побоялся встретиться со стариком отцом, специально приехавшим в Париж повидаться со своим уже гремящим в поэтическом мире сыном. Сын, который прекрасно понимал, что это может быть последняя встреча с любимым и почитаемым отцом, на авторитет которого он неоднократно ссылался в своих подобострастных письмах Сталину, «не нашел время»… Больше они никогда не свиделись. Боялся своих ссыльных «раскулаченных» родителей и брата А. Твардовский: когда отец с младшим братом поэта – Павликом – тайком приехали к уже знаменитому сыну в Смоленск, тот их в дом не пустил и смог «помочь» лишь бесплатной отправкой обратно в места ссылки. (Отец надеялся, что Александр пригреет и спасет хотя бы своего младшего братика). А. Твардовский – совесть эпохи моей молодости. «Новый мир» – «Колокол» 60-х. Да что я о других. Это в Америке стал храбрым.
Хотя начала каждого учебного года жду с трепетом: сколько будет нагрузки, не пойдем ли по миру…
И внуки – главное в жизни – как они?! Каждую секунду в тревожном ожидании звонка: не случилось ли чего…
И кто будет Президентом?! Если опять Обама – катастрофа. Куда бежать дальше…
###
Живу в окружении Ирин. Самая лучшая, конечно, моя жена. Любимая женщина – героиня «Абраши» – тоже Ира. Близкий друг и придирчивый профессионал-читатель (она же писатель) – Ирина. И появляются новые, даже из старой, давно ушедшей жизни – как чудо!
Когда-то это имя мне не очень нравилось. Привлекало имя Наташа (потому что Ростова), Татьяна (так как Ларина), Оля – баба Оля и, позже, первая влюбленность… Однако женское имя, заворожившее меня в детстве, – Аделаида.
… Она была необыкновенная женщина. Все называли ее тетя Адель или тетя Ада. Но я докопался до истины. Жила она в соседнем парадном подъезде на четвертом этаже.
В 1946–1948 годах все женщины были какие-то суетливые, серые, сгорбленные, в одинаковых темных пальто, валенках или бурках. Женщины – это очереди в продовольственном магазине, ломбарде, прачечной или женском отделении бани, где мама меня мыла. Представить тетю Адель в очереди или в бане было невозможно. Она не бежала, а шествовала. Спокойно, величественно. Несла себя. Одевалась она поразительно. Казалось, что на ней какие-то заморские наряды, хотя сейчас понимаю, что запомнившаяся чудо-куртка являла собой укороченную и подшитую шинель. Она лихо подвязывала ее кушаком. Поднимала сзади воротник. На шее светился яркий шарфик. При встрече она улыбалась мне так, как никто не улыбался. Другие, улыбаясь, щипали меня за щеку, сюсюкали, наклонялись, как будто я маленький, говорили глупости. Она же улыбалась спокойно, чуть повернув в мою сторону голову, слегка кивая. Так королева улыбается рыцарю при церемонии его посвящения.
Она была актрисой и работала в Пушкинском (Александринском)
