Он пригубил фруктового вина, поднесенного Сурэном. Оно оказалось удивительно приятным на вкус — сладкое и чуть терпкое. В общем гуле Дугар различал почему-то лишь голос Сурэна. А тот разглагольствовал:
— Сейчас все стали равны, и богатые и бедные. Каждый волен выбрать занятие себе по душе. На то и свобода! Взять, к примеру, хотя бы меня. Простой торговец — а стараюсь, чтобы товару в лавке было вдоволь, чтобы покупатели были довольны. Недавно и в народный кооператив меня приняли. И мне хорошо, и кооперативу от меня немалая выгода.
Дверь распахнулась — прибыли новые гости. Дугар решил уйти — и без него в юрте повернуться негде. Он взглянул на Сухбата, но тот, судя по всему, расположился надолго.
Дугар поднялся и вышел. Никто его не остановил.
Он дошел уже до ворот, когда услышал позади себя голос Насанху:
— Дугар! Куда же ты? Я думала, мы проведем этот день вместе. Останься, наши сейчас уедут в гости.
— Не до веселья мне, Насанху. Лучше побыть сегодня одному.
— Куда же ты пойдешь?
— К себе, куда же еще?
— Дорогой мой Дугар, если бы ты знал, как я тебе сочувствую! Не падай духом, пожалуйста…
Не часто доводилось Дугару слышать такие слова от Насанху. На сердце у него потеплело.
— Приходи же, Дугар! — Она провела рукой по его щеке и, застыдившись внезапного порыва, стремительно убежала обратно.
Ах, Насанху, Насанху! Нескольких твоих слов оказалось достаточно, чтобы Дугар на миг почувствовал себя счастливым. Напротив, Насанху, сидя среди гостей, испытывала чувство безмерного одиночества. Почему ей недостает смелости пойти за Дугаром? Не потому ли, что отец грозится выгнать ее из дому? «Пойдешь с протянутой рукой, дочка!» — предупреждал он ее не раз. Отец твердо обещал отдать ее за Сухбата — иначе почему он так спокоен, этот Сухбат, почему так уверен, что Насанху все равно будет принадлежать ему? Ох, как она ненавидит это рябое лицо, масляные глазки, эту манеру говорить с такою внушительностью, точно он все знает лучше всех. Нет, не хочет она выходить за Сухбата! Только никто ее не понимает. Даже товарищи по ячейке. Да и вообще многие там считают ее богачкой, чужой. Что же делать?
В дверях своей комнаты Дугар увидел Дэгэху. Рядом с ним стоял незнакомый военный.
— Хорошо, что ты вернулся, Дугар! Срочное задание: выводи машину, повезешь этого человека.
Дугар бросился к гаражу.
— Куда поедем?
— Сперва к Восточному монастырю.
У каких-то ворот позади Желтого дворца богдо-гэгэна военный велел остановиться. Вернулся он почти тотчас же, сказал с огорчением:
— Никого нет!
Поехали в Гандан, но там никого не застали.
— Даже не знаю, куда теперь: праздник, все разбрелись кто куда. Поедем, пожалуй, к Зеленому дворцу. Только поскорее. Понимаешь, Сухэ-Батору очень плохо, я ищу лекаря. Решили обратиться к ламам — родственники требуют.
Услыхав эту новость, Дугар чуть было руль из рук не выпустил.
— Что такое случилось с жанжином{58}?
— Ох, парень, никто этого не знает! Да ты езжай, езжай, не до разговоров сейчас.
От монастыря Гандан вниз Дугар ведет машину медленно, осторожно, — на склоне очень скользко, — но, едва спустившись, дает полный газ. Только и успевают шарахаться в строну коляски и пешеходы. «Сейчас милицию позовем!» — кричат вслед машине. Какой-то лама вел коня в поводу, конь испугался, вырвался, и тогда лама бросился чуть ли не под самые колеса.
Пришлось резко затормозить.
— Дайте дорогу, — просит Дугар.
Лама замечает на спутнике Дугара шинель.
— А, раз вы военные, — кричит он, — так думаете, вам и людей давить позволено? Сперва коня мне поймайте, потом уйду с дороги.
Дугар не знает, что делать. Военный приходит ему на выручку.
— Некогда нам ловить вашу лошадь — сами поймаете. Пропустите машину — у нас неотложное государственное дело.
— Не пропущу! — истошно вопит лама.
Военный сердито выхватывает револьвер и размахивает перед носом у толпы, которая уже угрожающе шумит вокруг них. Толпа — врассыпную.
— А ты, водитель, поосторожнее. Смотри все-таки, куда едешь, — выговаривает военный Дугару.
Чтобы сократить путь, Дугар возле Красного моста съезжает на лед; вот и Зеленый дворец. Военный отлучается надолго. Наконец он выходит, ведя за собою ламу. Оба садятся в машину. Военный показывает Дугару дорогу; вскоре они приближаются к небольшому русскому домику, у дверей стоит вооруженный часовой.
Военный велит Дугару возвращаться в гараж и вместе с ламою проходит в дом.
* * *
Мутное и пасмурное, непохожее на вчерашнее, вставало над Ургой утро. Было сумрачно, как вечером, синее небо застлали облака. В гараже кипела работа, шоферы прогревали и чинили моторы. Внезапно во двор вбежал Дэгэху.
— Товарищи! — крикнул он срывающимся голосом и бросился на землю, кладя поклон, точно в храме; его окружили шоферы; наконец Дэгэху поднял голову. — Осиротели мы, товарищи. Великий жанжин Сухэ-Батор скончался!
Инструктор Кононов стащил с головы меховую шапку, монголы последовали его примеру. Дэгэху поднялся с земли; лицо его было искажено болью.
— Лучше бы смерть взяла меня, — выговорил он с трудом. — Поклянемся же, товарищи, что достойно продолжим дело Сухэ-Батора!
— Клянемся!
— Сейчас, в эту пору испытания, мы должны особенно тесно и надежно соединиться вокруг Народной партии и нашего правительства.
Дэгэху ушел, но люди долго не могли вернуться к работе; наконец инструктор Кононов сказал:
— Наша потеря безмерно велика. Но тем лучше должны мы работать теперь, чтобы никакой враг нас не сломил. Дугар, ты ведь член Народной партии, в ее рядах сражался за новую Монголию. Значит, ты продолжаешь дело Сухэ-Батора. Сухэ-Батор умер, но созданная им партия осталась, осталась народная власть. И мы, советские люди, мы — с вами.
Дугар слушал Кононова и только кивал головой. А слезы так и бежали у него из глаз.
Когда-то, при царизме, Кононов за революционную пропаганду был сослан в Сибирь. Ему удалось бежать в Монголию. Почти десять лет прожил он среди монголов. Он свободно объясняется по-монгольски, обучает монголов шоферскому делу. Его так и называют — «багша», что значит «учитель».
Три дня спустя хоронили Сухэ-Батора. Вся столица погрузилась в траур. На похороны вышел весь ургинский гарнизон. Дугар, Сухбат и Дэгэху по праву заслуженных бойцов шли в первых рядах. У всех троих было немало товарищей среди цириков, но вместо приветствия они обменивались лишь горестными взглядами. Бывалые воины, которых не страшила никакая опасность, плакали, как дети. Торжественно и скорбно играл оркестр. На площади цирики и красноармейцы вытянулись в две бесконечные шеренги. Восемь человек на красном шелковом полотнище пронесли между шеренгами гроб и поставили на орудийный лафет, запряженный восьмеркой лошадей. Возле катафалка стали в почетном карауле члены Центрального Комитета партии, члены правительства, представители советского
