посольства. Военный перед гробом держал на вытянутых руках ордена и медали Сухэ-Батора, приколотые к бархатной подушечке. Другой военный, за катафалком, держал в поводу верного буланого коня главкома. Под траурные звуки оркестра процессия тронулась, направляясь в восточную часть города. Не запомнит столица Монголии другого столь же величественного шествия!
У подножия горы, в месте, носившем название Нарын-эх, что значит «Солнечный источник», гроб бережно сняли с лафета и поставили на деревянный постамент. Вперед выступил народный герой Монголии Хатан-Батор Максаржав, и над склоненными головами поплыл его низкий голос:
— Правительство Народной Монголии выражает безграничную скорбь по случаю ухода из жизни великого защитника народа, жанжина Сухэ-Батора… — Голос прервался, и Хатан-Батор некоторое время молчал, пока не овладел собой. — Мы пойдем твоим путем, товарищ Сухэ-Батор…
Четко звенели в морозном воздухе слова торжественной клятвы. В эту минуту народ Монголии присягал на верность революции, на верность делу, за которое боролся неустрашимый главком Сухэ-Батор. Потом со словами прощания выступали близкие друзья Сухэ-Батора. Мороз все крепчал, но люди словно не чувствовали холода, и слезы на щеках замерзали, превращаясь в льдинки. Гроб опустили в могилу, трижды прогремели орудийные залпы, еще громче, еще надрывнее зарыдал оркестр.
Расходились молча.
— Пойдем и мы? — спросил Сухбат и потянул Дугара за рукав.
Но Дугар все не мог оторвать взгляда от земляной насыпи, скрывавшей под собою вождя. Сухбат молча подивился: что за странный парень — все принимает слишком близко к сердцу.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Маленький домик с толстыми глинобитными стенами под китайскою крышей весело смотрит на улицу единственным светящимся окошком. В домике тепло и уютно. Чугунная печка, проглотив очередную порцию сухих дров, пышет пламенем, и кажется, что это не печь, а какое-то чудище с огненной пастью, из которой летят искры. На низком столике горит тонкая, длинная свеча; воск так и льется, и свеча напоминает неутешно плачущего человека. За столиком друг против друга сидят двое; они беседуют, попивая вино, которое разливают по чашечкам из небольшого фарфорового кувшина. Оба курят, густой сизый дым, плывущий к потолку, пахнет сухим чием.
— Да, дорогой Сурэн, я решительно не могу понять, к чему клонит правительство. С той поры, как князей лишили их прав, служить на уртонной станции стало прямо-таки немыслимо! То и дело эти голодранцы-революционеры катят на свои сборища, то и дело подавай им лошадей и повозки! Прежде уртоны обслуживали только князей и чиновников, а теперь?.. Кто только не лезет в государственные люди. Нет, жизнь становится просто невыносимой! Пожалуй, не выдержу я, сбегу в город.
Это говорил пожилой человек с узко прорезанными глазками. Сурэн откашлялся и отвечал:
— Торопиться не стоит. Служба теперь везде трудная — что в городе, что в худоне{59}. Погоди, аратская власть еще туже петлю затянет.
— Верно, дорогой Сурэн. А с капиталом как быть? Хоть и невелик, а боюсь я за него.
— Вот что я тебе посоветую: вступай-ка ты в народный кооператив. Для таких, как мы с тобою, это чистое спасение! Возьми хотя бы меня. Я член кооператива, мой пай самый крупный — пятьсот лан, — меня все уважают. Прибыль мы делим ежегодно, глядишь — через несколько лет и возмещу все затраты. А товары из кооператива — уж не стану от тебя скрывать — я иногда сбываю через одного верного человека, чтобы налог не платить.
— Да, Сурэн, ловкий ты, ничего не скажешь! Вступлю-ка, в самом деле, и я в твой кооператив. Вдвоем мы и вовсе приберем его к рукам, а, Сурэн?
— Только смотри, друг, чтобы наши речи не вышли за двери этого дома!
— Не беспокойся! Разве ты не знаешь, что я умею держать язык за зубами?
— Конечно, знаю. Только предостеречь никогда не мешает.
— Так ты продал кожи, которые я тебе посылал зимой?
— Продал.
— Тогда давай сочтемся. Деньги нужны позарез. Сынок мне обходится недешево — все просит еще да еще.
— Любит твой сынок красиво одеться да сладко покушать.
— Не беда. Один он у меня. Не разоримся.
— Так-то оно так, но ведь ты знаешь пословицу: «Богатого одна пурга сломит, героя — одна пуля». Вот у тебя несколько тысяч голов скота, а случись бескормица или сильный буран, что от них останется?
— А золотишко? Не ты один золото приберег… Давай-ка лучше поговорим о наших детях, Сурэн: когда же свадьба?
— Куда спешить? Весной Сухбат станет шофером, пройдет лето, в начале осени сыграем свадьбу. Ты тоже готовься, Дагва.
— А мы и так готовы: еще в прошлом году купили юрту и все, что нужно. Только ты тянешь со сроком. С чего бы это, Сурэн?
— Нынешние времена — не то, что прежние. Теперь молодежь по старинке жить не хочет. Дочь у меня — ревсомолка, твой сын — партиец. Поторопишься — только дурную славу наживешь.
— И правда, до осени ждать уже недолго, Сурэн, — сказал Дагва. Он был очень доволен: заветной его мечтою было женить Сухбата на дочери богатого ургинского купца. Но радости своей Дагва ничем не обнаружил.
— Своенравная выросла у тебя дочка, Сурэн. Боюсь, что не по нраву ей будет со свекровью жить.
— Это уж как случится. Всякое, конечно, может быть, но не вечно же ей за материнский подол цепляться.
— Сказать по правде, я от своего сына большего ожидал: думал, он станет большим начальником, а он вдруг по собственному почину попросился в гараж. Что за охота в грязи возиться!
— Эх, Дагва, до седых волос ты дожил, а ничему, как я погляжу, не научился! Машина быстрее любого верблюда, любого коня. Мы получаем машины из России, и скоро вся Монголия будет на колесах! А свой шофер в хозяйстве — что может быть лучше?!
— Да, да, конечно, — поддакнул Дагва и зевнул. — Ну, пора и на покой. Но день для свадьбы ты уже выбрал, Сурэн?
— Нет еще. Завтра схожу к ламе, пусть он посмотрит по своим книгам. Тогда и скажу. Ложись спать. Я пойду.
Как только Сурэн вышел, Дагва повалился на приготовленную для него постель. А Сурэн первым делом проверил, хорошо ли закрыты ворота и калитка; потом, неизвестно почему, решил, что плохо заперт сундук с золотом и деньгами. Эта мысль ужалила его, как змея, он опрометью кинулся назад.
— Спишь, Дагва? Спи, спи, я только погашу свечу, чтобы пожара не было.
Задув свечу, Сурэн на ощупь попробовал замок и вздохнул с облегчением: замок был заперт надежно. Когда он вернулся в юрту, жена и дочь уже спали. Он проворно разделся и лег. Но выпитое вино долго не давало уснуть. В последнее время оборот в кооперативе
