за окном, по улицам, освещённым жёлтыми фонарями, гуляет гармошка и долго ещё слышится тягучая песня: «…парней так много холосты-ы-ых, а я люблю женатого-о-о…»
***
И снова весь интернат с самого утра на ушах. Наскоро одевшись, бежим на завтрак и видим в коридоре трёх милиционеров. Один сидит у окна, разложив бумаги на подоконнике, и пишет что-то. Двое других стоят, окружённые ребятами, а с ними Витька Колесов и главврач. И у Витьки на руках наручники! Милиционеры цепко держат его. Лицо у Витьки злое и одновременно растерянное.
— Колесов! — громко зовёт милиционер от окна. — Прочитай и подпиши!
Арестанта подводят к окну, освобождают правую руку от наручника, он, не глядя, подмахивает протокол, и все четверо выходят на улицу. Ребятня, и мы вместе с ними, прилипаем к окнам. У крыльца стоит милицейский ГАЗик. Витьку заталкивают внутрь, захлопывают за ним дверцу, и машина уезжает по аллее, скрываясь за поворотом.
Оглушительный гвалт наполняет коридор. Мальчишки спорят, девчонки шепчутся. Долетают фразы: «…подрался с городскими…», «…в больнице умер…», «…посадят теперь…» И слышится вдруг над всем этим чей-то тихий неутешный плач. Я оглядываюсь вокруг и вижу в сторонке, на лавочке, старшеклассниц, среди них Вера Попова. Она плачет, низко склонив голову с туго заплетёнными толстыми косами, а подруги её утешают, как могут. У меня всё внутри сжимается от непоправимости и отчаяния.
— Я всё узнала! — врывается в мои чувства и мысли набежавшая из ниоткуда Тонька. — Пойдёмте быстрее в столовку, расскажу! А то тут орут все!
Мы быстро берём на раздаче тарелки с кашей, хлеб с маслом и чай. Занимаем стол на четверых и, автоматически глотая пищу, слушаем Тонькин рассказ.
После праздничного вечера Витька пошёл провожаться с девчонками в посёлок, рассчитывая попасть на танцы в Дом культуры. Раздобыли вина, выпили, но в ДК пришли к самому концу, их уже и пускать не хотели. Девчонки же как-то просочились на танцы и остались там. Колесов поскандалил на входе, и его вытолкали на улицу. Там он попросил закурить у проходивших мимо ребят, ну и, слово за слово, они сцепились. Дрался Витька один против пятерых, и когда его завалили, достал ножик и пырнул кого-то в живот. Пока вокруг раненого была кутерьма, Витька смылся в санаторий и спал себе спокойно. Того парня увезли на скорой в больницу, но под утро он умер. Теперь Витьке светит реальный срок и колония для несовершеннолетних.
— Сгубил свою жизнь молодую… — подвела суровый итог Тонька. — И Веркину жизнь загубил.
— А она вчера тоже с ними гуляла? — спросила Валя, допивая чай.
— Нет, они же так и не помирились. А теперь она убивается, мол, не надо было его вчера отпускать, — продолжала Тонька тоном мудрой старухи.
— Да и хорошо, что так! — трезво рассуждаю я. — Зачем ей такой бандит да бабник? Большая радость жить с драчуном да пьяницей. Я бы за такого век не пошла!
И мы все дружно, не сговариваясь, смотрим в сторону старшеклассниц. Они сидят за соседним столом и уговаривают бледную дрожащую Веру съесть хоть кусочек, хоть чаю выпить. Но какое там!
В школе нам никакие уроки на ум не идут. Всё шепчемся и получаем плохие отметки, замечания и неуды по поведению. И за весь день ни разу не увидели Веру ни на переменках, ни на обеде… А когда возвращаемся в интернат, у крыльца стоит скорая. И нас оглушает ещё одна новость: Вера отравилась! Снова весь санаторий взбудоражен. Девушку выносят на носилках и увозят в стационар. Она жива, но без сознания. Геннадий Петрович сам не свой, столько на него свалилось бед сразу. На стенде около актового зала, где вешают все объявления и приказы, появляется листок с распоряжением, запрещающим с этого дня покидать территорию и ходить в посёлок без уважительной причины. Накрылись медным тазом наши прогулки, пряники, конфеты и кино! Сидите теперь в четырёх стенах и скучайте! И всё из-за этого Витьки!
Еле дожили мы до вечера этого суматошного дня! Уроки сделаны. Валя с Тамарой берутся за вязание — одна учит другую, а я бездельно плюхаюсь на кровать. Тонька вдруг молча усаживается за стол. Перед ней пачка разорванных на четвертинки тетрадных листочков и несколько цветных карандашей. Она берёт бумагу, выводит на ней буквы, потом что-то ещё рисует карандашом, сворачивает и откладывает. Даже язык высунула от напряжения.
— Чего ты там такое пишешь? — спрашиваю я, сгорая от любопытства.
Тонька молчит, не обращая на меня никакого внимания, но когда я подхожу к столу, прячет все листочки, закрывает руками.
— Не покажу!
— Чо, жалко, что ли? — фыркаю я. — Больно надо!
Плюхаюсь обратно на кровать и добавляю оттуда:
— И не проси больше, чтобы я тебе уроки помогла сделать!
Но даже эта угроза на Тоньку не действует.
— Ну и не надо, — парирует она спокойно. — Мне Валя поможет. Или Тамара… Да? Тамара?
Но девчонки смотрят на затихарившуюся Тоньку подозрительно. Не к добру все эти тайны. Не сговариваясь, окружаем хитрую подружку, минута борьбы, писка, сопения, и Тонькины творения оказываются у нас. На листочках прыгающими цветными буквами выведено: «Жена гулящая — беда настоящая!» Под этим нарисованы два корявых целующихся голубка, а ещё два пронзённых стрелой красных сердца.
— Заразы-ы! — воет Тонька. — Отда-айте!
— И куда ты это хотела? — строго спрашивает Валя.
— Я расклею везде! Раскидаю! Пусть все знают! — орёт зарёванная девчонка, вытирая под носом рукавом.
— Ты совсем чокнулась? — нападаю я на неё. — Какое твоё дело?!
— А, Танечкинская, сама же говорила, что их надо наказать! Чтобы всё по-честному! Чтобы правда!
— Не ври! Ты это сама придумала! За то, что он тебя отправил помаду смывать!
— Тоня, тебя же выгонят… — испуганно вставляет Тамара.
— Пусть только попробуют! — хорохорится Тонька. — Это же правда! Все и так знают!
— Если все «и так знают», зачем же эти твои мерзкие записочки? — укоряет её Валя. — Разве тебе ни капельки не жалко Геннадия Петровича? Он же несчастный человек.
Тонька надулась и сопит обиженно, ещё бубнит себе что-то под нос, но аргументы, видимо, закончились. Мы собираем её «творчество», кидаем в печку, на красные горячие угли, все до единого листочка. У всех портится настроение, даже разговаривать не хочется.
Вскоре приходит истопник, шурует в печке кочергой и закрывает заслонку. Улетели записочки с дымом в трубу. Можно ложиться спать. Забираемся под одеяла и думаем каждая о своём. Не шутим и не смеёмся, не травим историй и страшилок, как обычно. Все просто устали.
Ну и денёк!
***
Наступили весенние каникулы. Но бабушка за мной, как
