обещала мама, так и не приехала. Мы с Тонькой остались в нашей комнате одни. Валя и Тамара каникулы проводят дома, с мамой и папой. Хорошо им. В санатории пусто, тихо. Таких, как мы, неприкаянных, человек десять.
По вечерам, лёжа в постели, я часто плачу от обиды и одиночества. Тонька меня жалеет, как умеет. Садится рядом, гладит по голове, рассказывает свои небылицы.
Мне странно, что тётя Маша теперь почти не заходит к нам в палату, не зовёт меня в гости. Когда мы встречаемся в коридоре, она грустно смотрит на меня, гладит по голове, спрашивает о делах. Но что я могу ответить, кроме «нормально»? Я вижу какую-то перемену в её отношении ко мне, и от этого моё доверие, моё тёплое чувство к этой женщине словно прячется глубоко внутрь. Спросить напрямую я не смею, но предполагаю, что мама нажаловалась и главврач, который и так не одобрял особого отношения ко мне со стороны тёти Маши, запретил ей «приваживать ребёнка». Я слышала как-то от него такую фразу, но тогда не поняла, что она относится ко мне. А сейчас знаю наверняка.
В посёлок теперь пойти нельзя, поэтому гуляем только на территории вокруг санатория, огороженной забором. Тут каждый угол изучен до мельчайших подробностей. Скучно. Но Тонька была бы не Тонька, если бы не придумала развлечение. За главным двухэтажным корпусом расположен низенький флигелёк-прачечная, там нянечки стирают, сушат и гладят постельное белье, халаты персонала, скатерти для столовой, ну и всякие другие хозяйственные мелочи. За зиму флигелёк завалило по самую крышу, да ещё дворник, сгребая снег, подкидывал и подкидывал к его стене. И получилась настоящая горка! Высокая, крепкая. Днём она подтаивает, а ночью снова смерзается, так, что и поливать специально не нужно. И мы, раздобыв по фанерке, катаемся с неё, визжим, хохочем. Тут же в куче с нами и другие ребята. Уже через день на визг и шум через забор заглядывают поселковые мальчишки, перелезают на территорию и катаются с горки вместе с нами, самые смелые прыгают с крыши в колючий сугроб, барахтаются в талом снегу. Дворник пытается гонять нас. Да где там! Как только он удаляется, мы тут как тут! По домам расходимся мокрые по уши. Пальто и валенки не успевают за ночь просохнуть даже на печке. Чтобы ногам было не так сыро и холодно, я наталкиваю в валенки старые рваные чулки вместо стелек. Ходить так неудобно, но зато тепло. Чулки сбиваются в комок под пяткой, и я вышагиваю, словно на каблуках. Все говорят, что я подросла, а я не раскрываю секрета!
Но на третий день наших забав случается беда. Заноза-Тонька поспорила с парнями, что запросто съедет с крыши флигеля, с самой его верхотуры, на фанерке, как с горки и, разогнавшись, улетит дальше всех. Отговаривать бесполезно, мальчишки дразнятся, подзадоривают отчаянную девчонку. И вот Тонька сидит на фанерке у самой кирпичной трубы флигеля, лицо её сосредоточено, губы плотно сжаты. Она отпускает руки, катится к краю крыши, взлетает на секунду и… приземляется за сугробами на высокий бетонный поребрик клумбы. Тоненький крик её взлетает к небу, а когда мы подбегаем, Тонька катается в грязном снегу, держась за левую ногу и причитая: «Мамочки… ой, мамочки…»
Уже к вечеру по приказу главврача наша горка раскидана тонким слоем по территории. Тоньку привозят из травмпункта тоже вечером. Она заскакивает на костылях в палату, неся загипсованную ногу впереди себя, и улыбается во весь рот.
— Простой перелом! — сообщает она. — До свадьбы заживёт!
— До какой? Я замуж вообще не пойду! — говорю вдруг.
— Я, что ли, собираюсь? — весело отвечает Тонька и неумело присаживается на кровать, костыли ей мешают. — А интересно в этом трав… трав…, блин, как его! В пункте этом! Кто с чем. Одному пацану бровь зашивали. Он так орал! А ещё мужика собака покусала. Рука — вот такенская! Кровища! Женщина там ещё… упала и руку сломала. В общем, полно трав… трав-ми-ро-ванных. Во! Выговорила! Хирург мне велел больше с крыш не ездить! Ха! Спрашивать буду!
Поток Тонькиных словес вдруг резко иссякает. Она вытягивается на кровати, тоскливо скрипнувшей пружинами, пристраивает рядом костыль.
— Эх, Танька, а ведь меня скоро заберут… — добавляет она вдруг печально.
— Как это? — подскакиваю я на постели.
— Как, как… об косяк… нажаловался ведь… позвонил моим. Сказал, хватит ему приключений. То Витька, то Вера, то я.
— Так это же хорошо! Чего ты хнычешь? Домой поедешь!
Тонька совсем сникает, отворачивается к стене. Худенькие плечики её подрагивают.
Я присаживаюсь рядом и жалею непутевую девчонку:
— Не реви! Папа за тобой приедет! Ты же сама хотела.
— Ага… папа… — всхлипывает Тонька, — …приедет…
— Зеленина! К телефону! — врывается вдруг в нашу палату мальчишка.
Меня? К телефону?! В волнении бегу за пацаном до кабинета старшей медсестры, беру трубку.
— Таня? Танечка? Это бабушка…
— Бабушка! — кричу я, задохнувшись от счастья. — Бабушка! Почему ты не приехала? Бабушка, милая, забери меня отсюда! Пожалуйста-а-а!!!
И я вдруг реву в голос, заикаясь и давясь, почти не слыша, что говорит мне родной человек. А бабушка извиняется, объясняет, что сама приболела, что сейчас подлечится и приедет ко мне в середине апреля. Совсем немного подождать нужно. Всего две недели. Бабушка спрашивает, как я закончила четверть. Хвастаться нечем. Терпеливо выслушиваю нотации. И снова повторяю в трубку:
— Забери меня отсюда! Миленькая, забери поскорее!..
***
За Тонькой приехали в последний день каникул, когда и Валя, и Тамара уже вернулись. И не чёрная директорская «Волга» стоит у крыльца санатория, а синий носатый автобус, на боку которого написано «Детский дом № 6». И не высокий красивый папа забирает нашу выдумщицу и забияку, а две сердитые тётки. Одна из них выносит потёртый фанерный чемоданчик с Тонькиными вещами, а вторая помогает воспитаннице спуститься с крыльца и залезть в автобус. Тонька с трудом усаживается на сиденье у окна и молча, не улыбаясь, смотрит на нас. Она вдруг очень повзрослела, черты лица заострились, сделались твёрже, упрямее.
Мы втроём стоим и растерянно следим за происходящим. Мы не знаем, что сказать. Тонька врала нам всё это время. И мы предполагали, догадывались, что все эти байки про счастливую семью и весёлого сильного папу, про большую светлую квартиру с балконом, про личную машину, про аквариум с рыбками и поездки в Крым — всего лишь Тонькины бурные фантазии. Но мы и подумать не могли, что Тонька круглая сирота, что с малолетства она живёт в детском доме, что у неё никого нет в этом
