колотится в горле, и слёзы льются рекой. В них и счастье, и обида, и жалоба, и нежность. Бабушка вытирает солёные ручейки с моих щёк шершавыми руками. От неё пахнет дымом, пирогами, жареным луком.
— Да что ж ты в одной рубашке-то?! — восклицает бабушка и тут же накидывает мне на плечи свой серый шерстяной платок. — Пошли-ка, пошли-ка скорей!
Я улыбаюсь, тяну бабушку за руку к нашей палате. Пусть завидуют все встреченные в коридоре ребята, вот они, бредут в холодный умывальник, а я, может быть, даже в школу сегодня не пойду.
— А чего это ты скачешь, как коза? — спрашивает бабушка, заметив мою странную, прыгающую погодку.
— Да это так… — отмахиваюсь я.
— Худющая вся, бледная, аж зелёная какая-то!
— Так я же Зеленина! — смеюсь в ответ.
В палате бабушка вываливает на стол конфеты, печенье, свои маленькие румяные пирожки, яблоки, ставит банку малинового варенья.
— Налетайте, девчонки, не стесняйтесь! — И сама берёт по яблоку и суёт Вале и Тамаре в руки. — А ну-ка, сними валенки, — велит она мне.
Я стаскиваю стоптанную обувку, подаю бабушке, и она охает, вынимая из них скомканные чулки.
— Это что у тебя? Это зачем?.. Платье рваное… Волосы… Господи! Ты хоть расчёсываешься?.. А ногти! Таня! Стыдно как… Такие ногти у девочки на руках… А на ногах! Ты ещё за половицы ими не зацепляешься?… Да что же тут за вами не следят совсем?
Бабушка хмурится. Потом подходит к Вале, к Тамаре. Осматривает их одежду, руки, перебирает волосы на голове. И вдруг решительно выходит из нашей комнаты. Я, ничего не поняв, вылетаю следом. Но нахожу бабушку не сразу, а только поднявшись на второй этаж, слышу её громкий возмущённый голос, доносящийся из кабинета главврача:
— …дети заброшены! Кожа да кости. Это у вас такое лечение? Это так здесь внучку мою лечат?
Молодец, бабушка! Сразу видно — завуч! Голос строгий, командный. Наведёт сейчас шухеру. Но Геннадий Петрович не так прост.
— А вы бы ещё реже приезжали! — грубо одёргивает он её. — У нас тут не дом малютки, чтобы к каждому нянечку приставить!
— Все взрослые люди! Все работают! А вам доверили детей, больных детей! На полное государственное обеспечение!
— А не нужно всё на врачей валить! На каникулы дети должны отправляться домой, а у меня каждый раз их человек десять здесь болтается. Где их родители, спрашивается? А потом приезжают и права качают… Мне их, между прочим, три раза в день кормить чем-то надо! А то, что они, как беспризорники, так это ваша вина… Воспитывайте! Учите! Не я же им чулки должен штопать!
— Воспитаем, не беспокойтесь! И заштопаем, что надо. И вылечим сами, без вашей помощи! Я внучку забираю. Подготовьте документы. Поезд через два часа, вот, чтоб все выписки, все справки были к этому времени.
— Да хоть сейчас! Под вашу ответственность! Под расписку!
Бабушка выходит из кабинета так стремительно, что я не успеваю спрятаться и смотрю на неё растерянно.
— Не стыдно подслушивать? — говорит она совершенно беззлобно. — Иди, собирай вещи свои, с девочками попрощайся.
— Мы к тебе поедем жить? — спрашиваю я, подпрыгивая от радости на ходу.
— Ну а куда ещё? — отвечает бабушка, напряжённо размышляя о чём-то своём. — Но не думай, что будешь дурочку валять. В нашу школу пойдёшь и четверть окончишь. И только попробуй мне троек нахватать! Опозорь только бабушку.
Тётя Маша моет коридор, распрямляется, растерянно смотрит на меня — словно уже знает. Я подхожу к ней вплотную, и мне почему-то становится стыдно. Как будто я их всех предаю. Хочу обнять и не могу.
— А я с бабушкой уезжаю! — говорю с напускным весельем.
— Ну что ж, — произносит она мягко и привычно кладёт тёплую ладонь мне на голову, — не забывай нас. Может, открыточку когда нам с дедом пришлёшь.
Она говорит это спокойно, ровно, а мне хочется провалиться сквозь землю. Выскальзываю из-под её ладони и, убегая, кричу:
— Ладно! Обязательно!
Девочки тоже растеряны. Так неожиданно!
— Можно мы тебя до станции проводим? — спрашивает Валя.
— Так ведь заругают? — теряюсь я.
— Ничего. Мы осторожно.
Они помогают мне укладывать вещи, постоянно переспрашивая, взяла ли я бельё, халат, зубную щетку… Я оставляю им чистые тетради, карандаши, прошу сдать в школьную библиотеку мои учебники. Валя аккуратным почерком выводит на листочке свой и Тамарин адрес, протягивает мне. Мы договариваемся писать друг другу письма каждую неделю! Мы обнимаемся. Мы плачем и клянёмся никогда не забывать.
Милые детские клятвы…
Через час мы с бабушкой уже сидим в пригородном поезде. Я уезжаю и не знаю, что этот учебный год, проведённый не дома, останется в моей памяти на всю жизнь одним из самых ярких воспоминаний детства. Цыганка Соня, хулиган Витька, скромная Вера, вредная Тонька, тихая Валя, неповоротливая Тамара, ласковая тётя Маша и весёлый дядя Ваня, верный друг Толик… вот они были, и больше их никогда не будет. Никогда… Но о чём или о ком я могу жалеть в свои двенадцать лет, когда впереди целая огромная интересная жизнь? Прилипнув к вагонному окну, я смотрю, как сиротливо стоят на перроне две мои подружки, машу им рукой, а мыслями уже далеко, уже мечтаю о каникулах, о летнем лесе, о тёплой речке. Бабушка действительно вылечит раз и навсегда затемнение в моих лёгких, сделав по народному рецепту лекарство, где основными ингредиентами будут столетник с мёдом. Такое простое, доступное средство победит все уколы, таблетки, прогревания, которыми нас пичкали в санатории. Но, конечно, выздоровею я не столько от этого снадобья, сколько благодаря заботе и любви родного человека…
Осенью мама заберёт меня от бабушки в новую, неспокойную и не самую счастливую нашу семью. Я стану водиться с сестрой, помогать по дому, отчим — простой работяга, выпивоха, будет относиться ко мне хорошо, но заменить папу в полной мере так и не сможет. Мне всю жизнь будет не доставать маминого тепла, любви, внимания и душевности. Уважаемый в нашем городке человек, занятая, строгая, требовательная, она, как и все советские женщины, умела быть самоотверженной, стойкой перед трудностями, верной идеям коммунизма… Потом, став совсем взрослой, я узнаю, что лёгочные болезни часто являются следствием длительной неутолимой тоски, и тоска эта по матери, по её любви и нежности. Бедные наши мамы. Их не учили быть женщинами, не учили любить и быть любимыми. Не учили быть счастливыми… А они не могли научить нас.
Столетник с мёдом, горечь со сладостью — это вся наша жизнь. Волшебное снадобье, способное лечить любые душевные смуты и затемнения сладкими воспоминаниями
