Шла по берегу подёнка - Константин Рудольфович Зарубин

утром, она послала христосика подальше. Посадила сына завтракать, зашла в комнату, где Лунин дрых, прикрыла дверь. Сказала: «Саша, уедь, пожалуйста, пока мы в школе». Лунин зенки вылупил: «Как?! Почему?!» Ну, она ему тогда и объяснила на пальцах: «Потому что это всё притворялки, Саша. Мы с тобой, — говорит, — притворяемся, что у нас есть прошлое. Мы путаем себя с теми студентами, но те студенты умерли давно. Просто мы как пиявки – присосались к их жизням. А с нуля, — говорит, — с нуля ты меня не полюбишь. Так что, — говорит, — уезжай, пожалуйста. Если хочешь, подкидывай денег Даньке на одежду и прочее, когда не жалко. Я, — говорит, — не откажусь…»

Сашка умолк. Я посмотрел на Насю, ожидая какой-нибудь реакции. Нася опиралась на подоконник, зажмурив глаза, словно боялась, что от косого потолка «Лиепаи» вот-вот оторвётся янтарная доска и рухнет ей на голову. Когда Сашка ни с того ни с сего захихикал своим добрым лобачевским смехом, она вздрогнула, но глаз не открыла. Наоборот, стиснула веки ещё сильней.

— Нась, ты помнишь ту Насю? — сказал Сашка, нахихикавшись. — Которая Костыля любила?

Нася не ответила.

— Не тебя, конечно, Костыль, — поспешил уточнить Сашка. — Другого Костыля, который двадцать лет назад. Мне тут один заезжий философ из Берлина объяснил, что люди редко любят целых людей. А знаете, почему? А вот это очень интересно. Потому что субъект переживаний и сами переживания – одно и то же. Элементарно, правда? Но я бы сам никогда не допёр бы. Да и не поверил бы, если б книжек тут не начитался. Они там не сильно тебе помешали, Костыль? Я на полу всё расставил…

Я покачал головой.

— Нет. Не помешали совсем.

— Ага, ага… Ну, короче, если субъект опыта и сам опыт – это одно и то же, то личности – это не люди. Верно? Это эпизоды людей, фазы людей, фрагменты людей, кусочки людей. Они сменяются постоянно, — Сашка покрутил в воздухе указательным пальцем, видимо, изображая смену фаз. — Поэтому целых людей любить очень трудно. Вот я пытаюсь Киру любить целиком, но это очень трудно. Она не умещается во мне целиком. В рамки мои не лезет. Мы только фрагментами умеем любить. Кусочками. А воображаем себе всегда… — Сашка почесал уголок левого глаза. Несколько раз качнулся всем туловищем. Отрывисто хихикнул. — Вот и Наська юная так тебя любила втихаря, Костыль. Ну, не тебя, а который с волосами двадцать лет назад. Который песни писал про любовь еженедельно. Одна, кстати, хорошая была. «Слышать “да”, постучав в твою дверь… — напел он, пока меня заливало кипящей краской. — Всё же проще, чем быть одному…» Та Наська любила того Костыля. Та Наська фотографию того Костыля у меня из альбома стибрила и шесть лет не признавалась. А вот эта, — он повёл носом в сторону сестры, — вот эта Наська про вот этого тебя нормально разговаривать не может. Хи-хи. Только речь о тебе зайдёт – сразу врубает бабу Нюру из колхоза «Слёзы Ильича» на всю катушку. Хи-хи. Уши вянут. Это же от смущения, да, Нась? Тебе за ту смешную Наську стыдно? Что она сохла по тому Костылю смешному?

Всё это Сашка сказал по-старому. По-доброму. И очень хотелось позволить этой лобачевской доброте убаюкать себя. Хотелось увидеть в Сашке симулянта. Злиться на него, презирать его, ненавидеть, обзывать, материть в голос. Чтобы потом остыть и жить, как раньше.

Но старый Лобач не говорил по-доброму злую правду. У него форма всегда соответствовала содержанию. К тому же, старый Лобач вообще всегда отделял мух от котлет. Вернее, я хотел написать, что он всегда отделял режущий свет истины от милосердного полумрака иллюзий, в котором только и можно как-то терпеть себя и друг друга, как-то выживать изо дня в день. Но эта формулировка не лезет в стилистические рамки моего повествования о том, что случилось в Юрмале.

— Да, Шур, — сказала Нася, разлепляя веки. — Ты всё верно говоришь.

Я ожидал увидеть в её глазах слёзы, но слёз почти не было. Только проступившие веточки кровеносных сосудов. Врач, подумал я. Эта Нася – она же врач. Она, наверное, может без слёз, если очень надо.

— Это же безумно смешно, правда? — не унимался Сашка.

— Да, — сказала Нася. — Это очень смешно. А знаешь что, Шур? Расскажи нам немножко ещё про Киру. Поподробней. Костя вон в курсе, а я ничего ещё про неё не знаю.

И Сашка охотно переключился на Киру. Нася снова присела рядом с ним и сидела долго, и время от времени гладила его по лопатке, а он обстоятельно рассказывал всё с самого начала. Как случайно встретил Киру годом раньше, когда шлялся по пляжу. Как специально снял коттедж в Юрмале и ходил караулить Киру возле устья реки, где собираются чайки. И всё остальное, что мог рассказать. Когда я поднялся со стула и на цыпочках двинулся к двери, Сашка говорил про Бельскую и её аспирантку Дану. Про синдром пунктирного самосознания. Бред подёнки.

Выйти незамеченным у меня, конечно, не получилось. Сашка окликнул. Я сказал, не оборачиваясь, что хочу в туалет. Сашка напомнил мне про свой персональный санузел за лазоревой дверью. Я что-то промямлил, помотал головой. И сбежал из «Лиепаи». В отличие от Наси, я не был врачом.

Кира

Кира нашлась вскоре после полудня. Мы с Насей её нашли. Если ещё точней, Брэд Пит её нашёл. В кустах, на песчаной земле, из которой торчала редкая трава, обесцвеченная солнцем. В сотне метров от моря. Мы только подошли к устью, только собрались повернуть и пойти вдоль берега реки, как Брэд Пит что-то унюхал в порывистом сыром воздухе. Он тут же потерял интерес к чайкам. Покрутился на месте, задирая нос, и деловито, вперевалочку побежал на источник запаха. При этом хранил молчание. Даже когда добежал до Киры, ни разу не гавкнул. Улёгся в паре человеческих шагов от её ног, уложил морду на землю.

Брэд Пит, кстати, оказался совсем не таким, каким я себе его представлял. Я воображал здоровенную губастую псину, какого-нибудь водолаза или мастифа итальянского. А он чистокровный весготский шпиц, västgötaspets, мужиковатый шведский корги от сохи. Хвост колечком, уши торчком, лапы коротенькие. Очень смешная собаченция. Инга сказала, что выбрала его для настроения: «Иной раз так тошно… А на этого как ни посмотришь –