разговаривают друг с другом, в том числе Катарина и, конечно, Вадим.
Примерно полгода спустя Ханс и Катарина совершенно точно узнают, что именно 21 сентября Катарина во второй раз, и теперь уже добровольно, осталась ночевать у Вадима. Нет, не добровольно, а потому, что забыла в Берлине ключ от своей франкфуртской мансарды. «Mi chiamano Mimi». Что значит «осталась ночевать»? Она на матраце, а он в постели. Больше ничего. Больше ничего? Да. Правда ничего. Следующий день они провели вместе на развалинах бывшей пивоварни, на солнце, теплом-теплом, под открытым небом. Там она рисовала Вадима и стирала, исправляла и подчищала его взгляд до тех пор, пока не испортила портрет. Тогда она его окончательно смяла и при первой же возможности выкинула. Как он смотрел на нее. А вечером был немой фильм «Нибелунги», ретроспектива Фрица Ланга. Именно потому, что он был немой, она сидела как зачарованная, ни на секунду не отвлекаясь от экрана. Сидела? Или «сидели»?
У нее в календаре это никак не отмечено.
Госпожа стоит с хлыстом в руке, перед нею на полу горничная, она подставляет госпоже обнаженную задницу, но в остальном горничная одета вполне прилично, в фартучке и в чепчике. Ханс принес эти картинки Катарине на месячный юбилей их свадьбы. Серию этих фотографий он скопировал в черно-белом виде и вставил в паспарту, чтобы их искусственность и манерность сильнее бросались в глаза. Черно-белый ландшафт из рюшей служит наготе своего рода рамкой. Он говорит: вот, взгляни. Она перебирает фотографии, он сидит напротив. Смотрит, как она рассматривает картинки. С серьезным лицом перебирает она эти изображения, словно то, что лежит у нее на коленях, – альбом Дюрера или папка с коллажами Пикассо. Госпожа бьет покорную подчиненную, служанка в слезах поднимает глаза на госпожу, госпожа наотмашь бьет служанку хлыстом по упругим грудям и приказывает служанке, взирает сверху на ту, которая должна выполнять все, что ей велят. Ханс видит, как Катарина рассматривает картинки. Он видит, как то, что он ей показывает, прокрадывается в какие-то тайные уголки ее души, не может не прокрасться. Через этот взгляд непристойное проникает в ее мысли. А оттуда никогда уже не выскользнет. Он не испытал бы и вполовину меньшего наслаждения, если бы лицо Катарины не казалось столь невинным.
Катарина пишет Хансу: только когда мы рядом, я чувствую себя счастливой.
И это правда.
Она записывает у себя в календаре: с Вадимом строила макет.
И это тоже правда.
Она не пишет, что по утрам, приходя в театр, сразу же ищет глазами велосипед Вадима. Она также не пишет, что еще дважды ночевала у Вадима в октябре и один раз – в начале ноября. Она не пишет, что ей нравятся его руки, больше всего ей хотелось бы впиться в них зубами, но она этого не делает. Когда она спит дома у Вадима, то лежит теперь вместе с ним в постели, но всегда одетая, раздевать ее и целовать ему запрещается.
Обо всем этом она умалчивает в посланиях к Хансу, но прежде всего не желает признаваться в этом себе самой.
Что не записано, того и не было вовсе.
Как только представится возможность, в ноябре, в декабре она по вечерам уезжает из Франкфурта прочь, в Берлин. Уезжает – или бежит? Встречается с Хансом ранним утром в «Эспрессо», в «Аркаде», в квартале Николаифиртель, чтобы выпить кофе, садится в поезд на Александерплац, и потому в десять часов, ровно к началу работы, входит в мастерскую.
Он и в самом деле испытал облегчение одиннадцатого сентября, когда на платформе номер два тотчас же сел в обратный поезд и вернулся в Берлин. Облегчение и одновременно смертельную печаль.
Теперь все опять так, как было.
Безоблачно. И трудно.
Он хочет и удержать Катарину, и вместе с тем должен ее отпустить, однако сомнения гложут его самого и сопротивляться им неимоверно трудно. В последние недели ему все чаще вспоминается фраза из одной пьесы Хакса: «Бремя добровольной жертвы делается все более тяжким по мере того, как мы его несем». А не приносит ли жертву она, любя его? Как бы там ни было, ее непосредственностью он пожертвовал в тот сентябрьский день на платформе номер два. Когда спустя два дня она разыграла этот спектакль со свадьбой, встретив его в подвенечном платье, то, в сущности, он на неопределенный срок вступил в брак с сомнением. Может быть, все дело в том, что работа над книгой, которую он пишет для нее, дается ему так тяжело.
I/27
Будет ли ее любовь к нему достаточно сильна и, самое главное, продлится ли она достаточно долго, чтобы Катарина не порвала с ним к тому времени, когда он допишет книгу? Она дала ему повод начать этот роман, однако почва, на которой, собственно, произрастает этот литературный труд, не имеет к ней никакого отношения, это он замечает по мере того, как все больше воспоминаний поднимается со дна, из ила забвения. Разумеется, он понимает, что, если катастрофы и надежды прошлого вдруг так тебя заинтересовали, значит, они как-то связаны с катастрофами и надеждами настоящего. А причина, вероятно, в том, что его роман о послевоенном времени вот уже несколько недель никак не продвигается. Он обсуждал это и с Мюллером. Тот, ко всеобщему удивлению, хочет поставить в Немецком театре свою пьесу «Предатель», написанную еще в пятидесятые, премьера состоится в январе. Эта инсценировка должна быть простой, как эпитафия, сказал он. «Ты можешь похоронить прошлое? Нет». Ханс согласился написать текст для программки. В восемнадцать лет он верил, что в конце таится новое начало, а теперь кажется, что все было ровно наоборот. Выходит, вопрос, который тогда поссорил его с отцом, до сих пор ждет ответа. С отцом, который обязан своей карьерой злобе и алчности фашистов.
«Духовную и политическую позицию, занимаемую Позенским Рейхсуниверситетом в сфере исследования и преподавания, пожалуй, лучше всего символически воплощает основанный рейхсмаршалом Германом Герингом Рейхсинститут немецких исследований Востока, включенный в состав университета. Тем самым он также берет на себя задачу духовного контроля и надзора над нашей политической деятельностью на Востоке». По случаю назначения отца на должность профессора родители устроили дома настоящий пир, взрослые пили шампанское, а специально для него экономка приготовила особый померанский пунш, детский крюшон в особом стеклянном кувшине, где кубики льда помещались отдельно, в опущенном внутрь сосуде. «Померанский пунш» – эти слова навсегда осели у него в памяти, хотя таких кувшинов он не видел уже несколько десятилетий. Что «померанского» было в таком пунше, налитом в «померанский кувшин»? Что было внутри? Что снаружи?
