что он пришел жаловаться на меня тете Наде. «Несдобровать теперь. Крику будет!..» — тоскливо думал я, прячась за углом. Из дома выскочила моя двоюродная сестра Тамарка. Пошарив своими зоркими глазами и, заметив за углом мою жалкую фигуру, она поймала меня за рукав и восторженно заорала:
— Чего домой не идешь? Тебя ждут! Отец твой приехал!.. Обещал велосипед купить!
А на второе утро в плетеном тарантасе прибыла мама. Она поспешно поцеловала меня и побледнела, увидев идущего ей навстречу отца. Я видел, как она рванулась, но сдержала себя и не сделала ему навстречу ни одного шага. Она протянула ему руку и, улыбнувшись белыми губами, сказала:
— А ты все такой же кудрявый…
— Морской воздух, он полезный, — сказал отец.
Я никогда не забуду, как они стояли и смотрели друг другу в глаза. Люди, которые не виделись десять лет. Люди, между которыми стояли любовь, разлука, годы войны, надежды и разочарования. Между которыми стоял я — их сын.
— Ты, Валя, иди погуляй, — сказала наконец мама.
Я долго шатался по улицам, потом забрел в маленькую чайную и там в углу за столиком увидел дядю Сашу. Он пил чай.
— Дядя Саша! — обрадовался я. — Что ты тут делаешь?
— Чаевничаю, — ответил он. — Хочешь?
— Хочу, — сказал я. — Только сахару побольше…
— А сахара нет, — сказал он. — Конфетки только…
Мы долго пили чай с кисленькими подушечками. Дядя Саша не смотрел в мою сторону, следил, как влетали и вылетали в открытое окно мухи. Потом спросил:
— Мама с твоим папой разговаривает?..
— Разговаривает, — небрежно ответил я. — Он мне велосипед обещал купить…
— А ты рад, что папка приехал? — спросил дядя Саша.
— Рад! А чего? Вон у Женьки отца совсем нет, — проговорил я и увидел, как у дяди Саши дрогнули уголки губ. Что-то толкнулось мне в сердце, и я спросил:
— Ты, дядя Саша, думаешь, она уедет с ним?
— Боюсь, — ответил он мне как взрослому. — Я ведь чувствую, что она еще любит его. Потому что сам ее сильно люблю, — он отодвинул стакан, расплескав чай, и с тоской спросил: — Может, чего другого покрепче выпить?
— Я не пью, — сказал я.
Дядя Саша улыбнулся и обнял меня за плечи. Мы долго молчали.
— А люблю я шибко сильно, — наконец негромко проговорил он. — И знаю, что уйдет она от меня…
Но дядя Саша ошибся. Мама осталась с ним, хотя долго еще не меняла фамилию и не регистрировала второй брак. Дядя Саша, даже когда папа уехал, не пошел ночевать в дом, а устроился на сеновале. Мы договорились с ним на следующий день сходить на базар. Он начинался в четыре часа утра и к восьми уже заканчивался.
— Мама, а ты кого больше любишь? — спросил я вечером. — Папу или дядю Сашу?
— Молчи, дурачок, — ответила она. — Ты еще ничего не понимаешь…
Дядя Саша разбудил меня, как и обещал, в половине пятого. Около кровати на стуле я увидел чистую рубашку, длинные штаны, новые сандалии и белые носки с голубой полосочкой.
Базар располагался в конце деревни. Неторопливо шли мы по пустынной улице, пересеченной длинными голубыми тенями. Пыль, тяжелая от росы, мягко проваливалась под нашими ногами. Улица тянулась вдоль высокого обрыва. Внизу над заливными лугами клубился сероватый туман, таявший на наших глазах. Воздух крепко пах речной свежестью и хлебным дымком, который тянулся из печных труб.
Вдоль длинного, сколоченного из оструганных досок прилавка стояли люди с самым разнообразным товаром. Из-за быстрой Суры приехали чуваши: женщины в белых платках с вышитыми фартуками и в цветных косынках; мужчины в военных фуражках с тульями, украшенными цветами. И те и другие были в чистых онучах и легких лаптях. Они торговали медом, яйцами, ягодами и грибами. Дядя Саша и я медленно шли мимо ряда, где торговали поросятами, высовывающими розовые пятачки из больших плетеных корзин. Визг вокруг стоял оглушительный. Дядя Саша приценивался, давал советы покупателям, чесал поросят за ухом, заглядывал им под брюхо. Поросята в его руках не визжали, только помаргивали белыми длинными ресницами, ища холодным пятачком ладонь.
В конце базара торговали самодельными шнурками, крестиками, свечками и куколками из теста, запеченными и потом раскрашенными красками. Были тут и румяные молодухи, и женщины с детьми, и самоуверенные военные в высоких фуражках.
Дядя Саша купил мне стакан переспелой клубники и мы отправились домой.
Я ел сладкую ароматную клубнику и думал, что вот сейчас приду домой, выведу свой велосипед и проеду вдоль улицы. Внезапно остановившись, дядя Саша пристально посмотрел на меня, хотел о чем-то спросить, но ничего не спросил, вдруг наклонился и крепко поцеловал в лоб.
Когда мы вышли с Еной на палубу, уже наступила ночь. Хотя трудно было назвать тот тонкий блеклый свет, рассеянный над водой и над высоким песчаным обрывом ночью. Вода вздрагивала, почти бесшумно поднималась около носа парохода каскадом и плавными волнами уходила в обе стороны, теряясь где-то в тени берегов. Далеко за лугами, которые недавно только освободились от большого паводка, на крутоярье грустными и невероятно родными желтыми точками светилась деревня. Только высокая колокольня, днем белая, наверное, голубела сейчас на заднике неба четким и нежным профилем.
Ена молчала. И все в мире молчало. Только устало, как огромное неведомое животное, вздыхала в утробе парохода паровая машина — пф-фф, пф-фф, ух-фа-а — равномерно и усыпляюще.
— Ена, — спросил я, весь пронизанный непонятным мне до сего времени, таким сильным, что оно высекало из меня слезы, чувством. — Ена, милая, ты никогда не уйдешь от меня?
Вместо ответа она прижалась ко мне плечом и вздохнула коротко и прерывисто, как всхлипнула. Я понял, что и она охвачена тем же чувством, что и я, что вот это есть единство душ, про которое так много говорят и пишут и про которое я до этого позднего вечера не знал ничего, чувство, подобное которому я не испытывал больше ни разу, да и вряд ли испытаю. И это была не только любовь к Ене, к ее чудесному, полному тайны лицу, к ее щедрому женскому телу, но и к этому
