— Эй, — услышали мы окрик. — Орлы!
С высокого берега к нам сбегал высокий, до чрезвычайности худой и нескладный человек.
— Я вас целый день ищу по всему городищу, а вы, оказывается, купаетесь, псы, — весело говорил он, пришлепывая толстыми губами и оглядывая нас маленькими юркими глазками. Это был наш общий знакомый, оператор со студии телевидения Яков Райзман, человек необыкновенно талантливый и такой же необыкновенно несобраный, все время чем-то восторгающийся и пришлепывающий от удовольствия губами. Воткнув худые ягодицы в песок рядом с нами, Яков снял рваные и кое-как починенные медной проволокой джинсы, рубашку и захлопнул большие выпуклые глаза.
— Спасаться надо, — сказал Замков.
— Почему? — спросил я.
— Напьемся мы с ним до ужасного положения…
— А вы и одни напьетесь, — подал голос Яков.
— А Ена в Зеленогорске? — спросил я.
— Да. Но давно что-то мне не писала, — ответил Замков.
— Потому что умница, — сказал Яков. — Такому как ты, хлюпику, писать вообще не стоит…
Мне Ена не прислала ни одного письма, ни одной открытки. Первое время я регулярно писал ей, к каждому празднику посылал открытки, но она мне ни разу не ответила. Я тоже перестал писать. Тогда мне казалось, что я был прав. Но почему, почему прав? Сейчас я хотел разобраться во всем спокойно, вскрыть воспоминаниями, как скальпелем, свое сердце и посмотреть в самую его глубину — что там?
Сам я люблю писать в газету очерки о людях действия, о людях, которые знают цену слову «надо» и которые больше действуют, чем мудрствуют лукаво. Они идут, сжав обветренные, обмороженные, запекшиеся губы, через бури, туманы и морозы и говорят слово — «надо». Я восхищался такими людьми и сам хотел быть таким. И я писал о таких в первой своей книге. Я не переменил о них своего мнения, просто понял, что человек кроме слова «надо» должен знать и еще несколько не менее важных слов. «Поимевши не храним, потерявши плачем», — говорила тетя Таня из Тынца. И сейчас я был точно в таком же положении. Я плакал, но никто не видел моих слез.
Над островом дрожало прозрачное марево. От этого остров казался нереальным и далеким. Опять прошел черный буксир, шлепая по воде плицами, угрожающе дымя высокой трубой. Я давно уже не видел таких старинных буксиров. На Волге их почти не осталось, а тогда, когда я там жил, их было очень много.
* * *
В июле, на второе лето после войны, с Дальнего Востока вернулся мой родной отец. Он поселился в Горьком и решил встретиться с мамой, чтобы обсудить с ней дальнейшую жизнь.
В это время я жил в сорока километрах от Тынца у маминой родственницы тети Нади в небольшом селе. По преданию, основал его Юрий Долгорукий на несколько лет раньше самой Москвы. Название села было странным — Курмыш. Говорили, что в достославные времена городок, стоящий на стыке Мордовии, Чувашии и России, сильно торговал хлебом. Какой-то купец, приехав на торг в первый раз, удивился всему и сказал:
— Ну, и город — одни куры да мыши…
Рассказывала мне эту легенду тетя Надя. Она жила в пустом доме, похожем, если смотреть сверху с огромной старой липы, на букву «Г». Когда-то за домом рос яблоневый сад. Но в войну деревья померзли. Остались только густые неухоженные кусты малины, смородины и круглая, обложенная кирпичами клумба. На ней весной цвели пионы. В дальнем конце сада около бани высилась сосна-великанша. Говорили, что под корнями сосны спрятан клад. Следствием сплетни было множество ям, нарытых около нашей бани. Одна из них выкопана моими собственными руками. Я тоже верил в романтическую сказку о кладе. Но это была только сказка. История же жизни тети Нади была правдива и драматична.
Я видел в старом альбоме желтую плотную карточку. На ней тетя Надя сфотографирована восемнадцатилетней девушкой. Тугая коса и высокий воротничок делали ее совсем юной. Тетя Надя смотрела на мир черными, слегка навыкате глазами неулыбчиво и строго.
Мама рассказывала, что в восемнадцатом году к тете Наде, Наденьке, как все звали ее тогда, приехал с фронта жених, молодой офицер. Когда на местных хуторах восстали кулаки и белые офицеры, они предложили ему присоединиться к ним. Но он отказался.
В доме тети Нади его и задержали. Тут же, на скорую руку, судили пьяным офицерским судом и за амбаром на куче лошадиного навоза расстреляли.
Тетя Надя не отходила от жениха до самой последней минуты. Она поклялась, что никогда не нарушит обета верности. И сдержала слово. Тетя Надя умерла на шестидесятом году жизни старой девой. Эту историю знали в Курмыше все. Отец мой делал упор на нее, когда разговаривал с мамой.
Странная произошла у них встреча.
Рано утром, когда солнце еще не печет, а пыль на дорогах влажна от ночной росы и поэтому прохладно, а значит, на реке делать нечего, я со своим дружком Женькой Фроловым, таким же оборванным мальчишкой, сидел на ступеньках сельмага и ждал, когда грузовая машина привезет из Васильсурска очередную партию отдыхающих. В бывшем помещичьем доме, окруженном сосновым парком, находился Дом отдыха учителей и приезд раз в месяц новых людей считался крупным, достойным любопытства событием.
Мы сидели с Женькой на холодных каменных ступеньках и обсуждали, как лучше ловить стерлядку — на шашковые подпуска или на обыкновенные крючки с мятлом. Потом мы поговорили, что недурно было бы стибрить яблок, но тут в конце проулка показалась серая от пыли полуторка.
Первым из кузова легко выпрыгнул высокий широкоплечий мужчина. Он сбил с плеч черного морского кителя пыль, достал большую пластмассовую расческу и стал аккуратно водить ею по кудрявым волосам. Мы с Женькой из гигиенических соображений были обриты наголо.
— Ишь, воображала, — громко сказал я и добавил несколько более ехидных слов, порочащих кудри приезжего.
— Воображала, хвост поджала, — охотно поддержал меня Женька.
Мужчина небрежно посмотрел на нас, усмехнулся и, крупно шагая, отправился вдоль по улице.
Через несколько часов эта встреча вылетела из моей головы. Но вечером, возвращаясь домой, я через освещенное окно увидел знакомый китель. Кудрявый мужчина уверенно сидел за нашим столом. Я испугался и подумал,
