в покое. Она рассказывала им сказки и разные смешные истории и быстро с ними сдружилась. Сидя на берегу, она обучала детей новым, революционным песням, и как легко запоминали их ребятишки! Чтобы приносить хоть какую-то пользу, она собирала хворост на растопку. Но араты не соглашались, чтобы горожанка в шелковом дэле занималась черной работой. А Насанху обижалась, страдала оттого, что не умеет подоить коров.
Наконец воды в реке поуменьшилось настолько, что уже и всадник мог беспрепятственно переправиться на тот берег. Дугар впряг в машину лошадей. Араты стояли у воды с быками наготове: если машина застрянет, коням не справиться. Но все обошлось благополучно. С другого берега отъезжающим приветственно махали руками и взрослые и дети.
Вскоре у подножия горы завиднелись постройки.
— Приехали, Дугар?
— Кажется, да, — облегченно вздохнул Дугар, прибавляя газ.
* * *
Лишь на десятый день вернулся из этой поездки Дугар. В гараже его обступили, принялись расспрашивать о новом маршруте.
— Если навести кое-где мосты, ездить можно без опаски, — охотно рассказывал Дугар.
Дэгэху поздравил Дугара и дал сутки на отдых. Несмотря на поздравление, глаза у начальника были колючие. Но Дугар не чувствовал за собой никакой вины и поэтому не обратил на это внимания.
Дома его ждала Насанху. Она уже успела приготовить обед. Разумеется, и тесть с тещею были тут же и, раскрывши рот, слушали рассказы дочери о путешествии. Настроение у Насанху было хорошее. Верилось, что все ее любят, что она сумеет переубедить отца, направить его по пути честной жизни, что отец перестанет худо влиять на Дугара и что все, все будет хорошо. Только бы знать, как этого достигнуть!..
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Зимним морозным днем 1929 года в автопарке Монгольского транспортного агентства было необычайно шумно и многолюдно. Подле груженых и порожних машин нетерпеливо прохаживались шоферы, время от времени проверяя, не застыли ли моторы. Собирались по двое, по трое, переговаривались. В разговорах то и дело слышалось новое словечко — «Монголтранс». Недавно Советский Союз и Народная Монголия подписали договор о создании акционерного общества Монголтранс. Сегодня по этому случаю в красном уголке агентства созывается общее собрание.
Протоптанная в снегу на дворе дорожка обледенела. Сегодня ее чуть присыпало свежевыпавшим снегом, и каждый непременно поскальзывался. Появился Сухбат. Он тоже едва не упал, но все же удержался на ногах и подошел к товарищам.
— Собрание, видно, еще не началось?
— Нет еще, — ответил кто-то.
— Вот и стали мы Монголтрансом. Будет у нас много новых машин, много русских водителей.
— Верно, так оно и будет, — вступил в разговор подошедший Дугар. — И нам, пожалуй, дадут новые машины.
— Тебе-то зачем новая, братишка? Ты и на старой ездишь прекрасно.
Тон, которым были произнесены эти слова, не понравился Дугару. Хотел он возразить Сухбату, но в это время позвали всех в красный уголок на собрание.
В небольшом зале народу набилось столько, что, казалось, стены не выдержат. Густой гул голосов смешивался с сизым табачным дымом.
— А что теперь будет делать Дэгэху?
— Не иначе как повышение получит.
— Нет, станет ревизором.
А Дэгэху сидел на краю длинного стола и о чем-то говорил с людьми, которых Дугар не знал.
— Товарищи, — вставая, обратился к собравшимся Дэгэху, — разрешите открыть собрание, посвященное радостному событию — основанию акционерного общества Монголтранс.
В зале захлопали.
— Разрешите представить вам председателя Монголтранса товарища Доржа.
Сидевший рядом с Дэгэху человек поднялся с места, потом снова сел. Он объяснил задачи нового транспортного общества, рассказал о помощи Советского Союза, назвал цифры, привел множество примеров. Дугар не сводил с него пристального, испытующего взгляда.
— Этот дарга — бывший партизан, — громко шепнул Сухбат соседям.
Затем слово взял русский, невысокого роста, с рыжеватой бородкой клинышком. Тотчас рядом с ним появился переводчик. Дугар едва не вскрикнул от удивления: он узнал бурята Самдана, который когда-то был переводчиком при Степане и Егоре. Где же он пропадал все это время? Если жил в столице, отчего Дугар ни разу с ним не повстречался, ничего о нем не слышал? Мысли о прошлом взволновали Дугара настолько, что он пропустил мимо ушей все остальные выступления. Запомнилась только здравица в честь Советского Союза; все вскочили на ноги, громко зааплодировали. После собрания Дугар встал в дверях, чтоб не пропустить Самдана. Когда тот выходил, Дугар сказал ему:
— Здравствуйте, Самдан-гуай!
— Здравствуйте, — ответил тот, не останавливаясь.
Но Дугар продолжал:
— Вы меня не узнали? Мы встречались в монастыре Джалханзы-гэгэна. Вы приехали туда из Урги за гэгэном. Я — Дугар…
— Извините, молодой человек, — перебил его Самдан, — но вы определенно что-то путаете. Я никогда не бывал в монастыре, который вы сейчас назвали, и даже слышу о нем впервые.
Дугар остолбенел.
— Товарищ Дэндэв, — окликнул кто-то позади, и Самдан отозвался на это имя.
Дугар был в замешательстве: неужели он и вправду обознался? Он еще раз отыскал в толпе Самдана; тот шел вместе с русскими и вдруг поднял руку и провел по волосам таким знакомым движением, что все сомнения разом отпали: это, безусловно, был Самдан. И неспроста, как видно, сменил он имя, сбрил усы и бороду. Монгол не только давнего знакомца, но и скот, который хоть десять лет не видел, опознает. А у Дугара вдобавок глаз особенно острый, охотницкий. Так почему же все-таки Самдан отрекся и от знакомства, и от себя самого? Нет ли за этим чего-то серьезного?
Дугар отправился домой — у него был выходной день, — а мысли о Самдане не давали ему покоя.
Над Улан-Батором трещал мороз. Прохожие шагали торопливо, растирая на ходу щеки. Солнце светило из туманного круга — верный признак морозов. «Лютая будет нынче зима», — подумал Дугар. Путь домой лежал мимо лавки Сурэна. Теперь она была пуста: двери снаружи приперты бревном, в выбитые окна врывается ледяной ветер…
Многое переменилось в жизни Дугара за минувшие четыре года. Тесть постепенно сокращал торговлю, хоть страсть к наживе в нем и не угасала. Но когда Дугара осудили на партийном собрании за чрезмерное увлечение охотой, усмотрев в этом увлечении корыстные намерения, тесть категорически запретил Дугару охотиться. Наконец Сурэн закрыл лавку совсем. Насанху радовалась бесконечно и часто повторяла, что они отлично проживут своим трудом. Вскоре она поступила на работу в Комитет зрелищных предприятий и первое жалованье целиком отдала мужу.
— Получай, Дугар! Я говорила тебе: будем оба работать — будем жить не хуже других. И никто дурного слова о нас не скажет.
Лишь однажды, хлебнув лишнего, Сурэн попытался излить душу перед дочерью:
— Тяжело мне, дочка!
