столом у пузатого самовара, наслаждались пением Валеры. Смотрели и не видели в нём того усталого, испуганного, одинокого, обгоревшего пожарного без права на надежду. Иуда Фомич, облачённый в белые праздничные одежды, впрочем, как и все остальные ангелы, гордо поглядывал на собратьев. Женщины в нарядных платьях, с красивыми причёсками улыбались, вспоминая о самом лучшем, о добром и хорошем. Маринушка всё больше смеялась и хлопала в ладоши. А если плакала, то исключительно от восторга. Мужчины были галантны и уверены в себе. Оказалось, что счастье вовсе не в ёлке и не в количестве веточек. Счастье — внутри каждого человека. Просто надо суметь его разглядеть.
— Когда есть радость на земле, как-то и на небо не хочется.
— Поддерживаю, Константин! Вы чрезвычайно правы. Я в своей Маринушке никогда не сомневался.
— Хорошо-то как, братцы! Разве бывает так хорошо? — заграбастав одной рукой Марка, Павел притянул его к себе под крыло. — Марк! Что же ты сотворил?
— Я смысл нашёл, дядя Павел!
— Какой я тебе дядя? Все мы здесь в одном ранге. Павлом зови.
Люсьен прочла весёлый монолог из «Укрощения строптивой» Шекспира.
— Не худо бы перечитать на досуге, — отметил вслух Пётр.
— Хорошо — есть такое слово! А про худо забудь. Такого слова нет! — закрыв глаза, Николай слушал, как поёт романс Лариса Максимовна, как подпевает ей басом отец Никодим. — Помолчим, братцы. Насладимся, так сказать, чистотой момента.
Сидели, слушали концерт, упивались чудом.
Часы пробили двенадцать.
— Муха, ты здесь?
— Здесь, — Марк наклонился к Солнцеву.
— Чего молчишь?
— Я не молчу.
— Ушёл, что ли?
— Здесь я!
— Всё, значит. Связь кончилась. Оно и понятно. Дело сделано. Спасибо тебе.
— Рад был помочь, — грустно ответил Марк, осознав, что его больше не слышат.
— А я всё спросить хотел, да не успел. Это не тебя я тогда видел на крыше в наушниках?
— Меня!
— И ещё спросить хотел, как зовут тебя. Тоже не успел. Надо же.
Марк грустно улыбнулся, отошёл в сторону, встал у окна.
— Муха меня зовут.
Посмотрел на снег, на дорогу, на чёрные ёлки, уходящие в ночь, и вдруг заметил движение под фонарями. Не поверил вначале — Рождество же. Присмотрелся и вздрогнул.
— Пришла. Она пришла, слышите! — закричал, заорал, забил крыльями, поднимая своих собратьев.
Не сговариваясь, скатились вниз, под фонари, под снег, в слякоть. Стали крыло к крылу, сомкнув цепь.
— Не сейчас! Нельзя сейчас.
Смерть приподняла капюшон, посмотрела устало, долго, пронзительно.
— Почему?
— Нельзя и всё!
— Не довод!
— Чудо испортишь.
— Не довод.
— Рождество!
— Не довод. Надоела мне ваша компания. Планы срываете.
— Не пустим мы тебя к ним.
Смерть улыбнулась холодно, надвинула капюшон на лицо.
— Устала я. Хотя бы один довод — и уйду.
Что-то хрустнуло в той стороне, где располагались основные ворота на территорию. Послышались шаги. Кто-то приближался, шёл по мёрзлой жиже, переваливаясь с ноги на ногу, спешил… Марк обернулся. Человек! Молодой ещё совсем, с ёлкой в руках. Человек, очень похожий на Солнцева. Сын!
— Две тысячи пятьсот двенадцать!
— Что вы сказали, юноша? — смерть, сделав было шаг вперёд, остановилась.
— Мой довод! Две тысячи пятьсот двенадцать.
Марк кивнул в сторону молодого человека. Теперь его заметили все. Человек торопился. Остановился у подъезда, посмотрел на освещённое окно второго этажа и подул на замёрзшие руки, обнимая ёлку.
Родственные души
Рассказ
Валентина гнала на своём потрёпанном жизнью драндулете, надеясь успеть в редакцию до окончания рабочего дня. Книгу хотелось сдать именно сегодня, за день до Дня рождения, чтобы завтра устроить себе двойной праздник. А потом — полноценный отпуск. Эх! Она только на мгновение закрыла глаза, в желании ощутить приятную истому близкого отдыха. Дорога здесь знакома до каждой выбоинки в асфальте, погода отличная, впереди — никого. И вдруг — олень! Кто бы мог предположить такую случайность? Визг тормозов, полёт, дерево. Удивлённый взгляд животного.
— Разве вы не знали, что я всегда перехожу дорогу именно здесь, именно в это время суток?
Нет, олень так не сказал, но вполне мог. А при желании, во избежание происшествия, мог бы и знак какой-никакой поставить предупреждающий, что «именно здесь и именно в это время суток».
* * *
«Олень? Банально до безобразия! Почему бы ни придумать сюжет позабористее?»
Он спрятал ручку во внутренний карман пиджака и долго сидел, уперев локти в стол, закрыв лицо руками. Потом вздохнул тяжело, сложил исписанные мелким шрифтом листки в ровную стопку, убрал в верхний ящик стола.
«Ладно. Закончил историю и — ладно. Гора с плеч. На этот раз — без погонь, приключений и большой трагической любви. Пусть так. Пусть».
Выходя из кабинета, выключил свет.
* * *
Свет включился, стало легко и спокойно. Через небольшое квадратное окошечко в потолке в комнату проскользнуло маленькое пухлое облачко, полное чистой прохладной дождевой воды. И ещё одно. И ещё. По одному на каждую душу.
— Пора просыпаться, умываться, приводить себя в порядок и делать выбор. К Рождеству мы очень ждём вашего выбора, душечки. Обдуманного и взвешенного. Отныне вам разрешено самостоятельное передвижение. С чем я вас и поздравляю.
Голос воспитательницы младшей группы «А» секции «Повторно используемых душ», Марии Николаевны, прошелестел лёгким ветром, когда Валентина жмурилась от удовольствия под целительными струями летнего, почти земного дождя. «Самостоятельное передвижение» — смысл услышанного облетел её стороной, едва задев мягким крылышком. Но, отразившись от стены напротив, вернулся, чтобы озадачить, испугать, обрадовать и заставить действовать (именно в такой последовательности). «Оп-па», — попытка движения получилась так себе. Не рассчитав силу толчка, она взлетела под потолок, где столкнулась лоб в лоб с таким же неудачником. Засмеялась. Главное, что движение удалось. Пусть не совсем верное, корявое, но движение. Боже мой, какое счастье иметь возможность двигаться. Впрочем, настало время осмотреться. Душечек в комнате собралось достаточно, чтобы не чувствовать себя в одиночестве: одна, две, три, четыре, пять… двенадцать.
— Привет!
— Здрасьте! — потёр ушибленный лоб невесомый блондинистый карапуз. — Ты чего дерёшься?
— А ты? — смех критически не удерживался внутри, несмотря на замечания Марии Николаевны.
— Я не дерусь. Я, кажется, летаю.
— Не кажется тебе, бутуз. Ты летаешь! Смотри, оба-на.
Она всего лишь прикоснулась к его носу кончиками пальцев. И снова не рассчитала. Разлетевшись в противоположные стороны, они опять с кем-то столкнулись. В конце концов Марии Николаевне пришлось лично отлавливать каждого и рассаживать по именным стульчикам за маленькими, словно игрушечными, столиками. По четыре души за каждый.
— Успокоились? — пауза, — теперь втянули шум в носы и внимательно меня выслушали. Это в ваших интересах.
