синей?
А может быть, и мы здесь, в свой черед,
кому-то служим небом. Тот народ
глядит на нас в ночи и нам поет
свою хвалу. Иль шлют его поэты
проклятья нам. Иль плачут одиноко
и к нам взывают, ибо ищут бога,
что где-то рядом с нами, и с порога
подъемлют лампы и молитв слова
возносят – и тогда на наши лица,
как бы от этих ламп, на миг ложится
невыразимый отсвет божества…
Райнер Мария Рильке[20]
Небо… Переизбыток неба…
И дальше небо… Снова небо…
Безмерность неба… Кто ее прервет?
Райнер Мария Рильке[21]
Проснуться и любить. Проснуться от любви.
Не от боли. Не от страха. Не от толпы забот и обязанностей, которые толкаются вокруг, и каждая требует: «Я раньше, я первая!» От любви. От солнечного толчка внутри тебя, будто любимый коснулся губами твоей души.
А потом жить. Целый день жить в любви, всегда в любви.
Вечером лечь в постель – в любовное облако, и тихо засыпать, покачиваясь в ласковой ее колыбели.
Сон – это та же любовь. Сон – марево, мечта, жизнь вне Земли. Это и не сон даже, а полуосознанное парение, та неземная жизнь, которая только и бывает, что во сне и в любви, где-то мы обитаем, только не такие мы – не с руками, не с ногами, а я и не знаю какие, что-то похожее на те облака, которые я видела, когда было два неба. И нежность, любовь облаков, это же не нежность все-таки грубых человеческих, хоть и любящих рук?..
А потом утро. И продолжение полусна, или какой-то наджизни, или не над-, а просто вне – вне той, что здесь. Она тоже жизнь, но где-то в других измерениях. Ты это знаешь, мы это знаем. А для Земли, для землян (и для меня же самой, когда я – землянка, то есть в этой жизни нахожусь) она не жизнь, она внежизнь – бесконечное продолжение этой полу-вне-над самой лучшей, единственно человечьей.
И опять я выпадаю из Времени, как это было когда-то. Я – вне Времени, там, где нет Времени. И в этом Там, где нет Времени, – там несказанно, невыразимо нежно и блаженно. Только не так нежно и блаженно, как бывает на земле. И даже не так, как бывает в небе. Ибо то нежно и блаженно не только лишено материальности, но лишено и чувств, чувствований, ощущений. То нежно и блаженно не знает ничего, что рождает человеческие чувства. Ни запаха, ни вкуса, ни касания… Как странно об этом говорить. Приятно, но без ощущения приятности. Блаженно и сладостно, но без земной сладостности и удовольствия… Странно. Да и не может быть иначе. Как же словами об этом… А если заснуть? Если засыпать медленно? Может быть, тогда…
Как рассказать о том, что происходит со мной? Как назвать то место, где я пребываю? Царство? Пространство? Где живу я, где плыву, парю, летаю? Я сказала бы, что живу в экстазе. Но может ли быть экстаз Тишины, экстаз Покоя, надмирности? Может ли быть экстаз в болезни и ожидании скорой смерти? Наверное, нет, не знаю…
И все-таки… Это так высоко. Это так бесконечно… Но ведь все эти слова столько раз уже говорила я. А сейчас что-то новое, что-то опять новое, дальше, еще дальше, где же это?
Мне так тихо сейчас, что не могу ни думать, ни говорить, ни петь, ни даже молиться. Только смотрю очень долго в небо за окном и за тополем, слушаю шум прибоя. Птицы пролетают стайками над берегом и влетают в мою комнату – там, в зеркале. И кошка бродит, простая беспородная кошка. Что видят мои глаза? Не знаю. Они смотрят куда-то внутрь, и я не умею назвать то, что они видят. Я ничего не говорю, ничего как будто не чувствую и в то же время знаю, что это не отсутствие жизни, а наоборот. Может быть, это транс? Медитация? Или молитва? Или это та ночь длится во мне, тянется в бесконечность. Если она продлится во мне еще и еще, если она не покинет меня и останется во мне навсегда, то я успею все-таки, осуществлюсь, сбудусь на земле в этой своей жизни. Как у Цветаевой:
– Не жалейте! Все сбылось,
Все в груди слилось и спелось.
Спелось – как вся даль слилась
В стонущей трубе окрайны.
Господи! Душа сбылась:
Умысел Твой самый тайный[22].
⁂
…Так тихо и мягко не может быть знойным летом, так бывает только в сентябре.
Мы входим с тобой в ласковую воду. Она журчит, течет совсем-совсем близко от наших лиц, от наших глаз. Я смотрю в воду, чистую, прозрачную, я вижу в воде себя, и дно, и наши ноги, ступающие по дну, тоже ласковому и мягкому. Я танцую. Танцую в воде под музыку Моцарта, танцую мягко и плавно. И тело мое в воде избавилось от неуклюжести. Оно полуплывет-полулетает плавно, плавно. Будто оно невесомое и плывет-танцует в воздухе. Только его не носит, как былинку, – мой танец медленный, плавный. Танцуют руки, танцуют ноги, спина, все тело. И во всем этом тишина и молитва…
А потом мы летаем с тобою. Мы плывем по воде так, как плыли во сне по воздуху. И я специально повторяю все те движения, так же подгребаю под себя воду, как во сне подгребала воздух. И вода так же плотно держит меня, как воздух во сне. Это – как сон наяву, как осуществленный сон. Только все-таки лучше летать, как облако. Оно не летит, оно плывет по воздуху. Я ложусь на воду и не шевелю ни руками, ни ногами. Вода сама держит меня, как держал бы воздух. Так можно долго летать, от этого не устаешь. Так облако плывет-летает в небе…
Белые чайки. Синее море. Что-то поет внутри какую-то бесконечную песнь. И тянется-тянется сквозь нас Тишина. Как все тихо, как тоненько, как воздушно, прозрачно, растворенно… Ты рассказываешь мне об Армении, а я слышу о том, как ты любишь меня. Я рассказываю тебе о танце под
