на ребенка.
— Что вы имеете в виду…
— А это жена Намсона.
От растерянности бабушка засмеялась.
— О чем вы… Это я его жена.
— Ветер холодный. Может, зайдем в дом? — предложила молодая женщина.
Не понимая, что происходит, бабушка медленно кивнула. Ее почему-то била дрожь. Гостьи уселись около печки и уставились на бабушку снизу вверх.
— Намсон женился на этой женщине, когда ему было семнадцать. Когда началась война, ему пришлось бежать одному, а потом связь прервалась… Мы все это время были в Сокчо. Только недавно услышали, что Намсон в Хвирёне, и приехали сюда. Уже решено, что он едет с нами в Сокчо.
Бабушка слушала взрослую женщину, не произнося ни слова. Оказывается, на Севере у Намсона уже был сын, он страшно обрадовался, когда мать с первой женой нашли его в Хвирёне, пообещал, что поедет с ними в Сокчо, и, сообщив им адрес, попросил объяснить сложившуюся ситуацию женщине по имени Пак Ёнок.
— Если хотите, ребенка можете оставить себе, — великодушно заявила женщина, представившаяся женой Намсона.
— Был бы это сын — разговор бы был другой, — добавила старшая.
— Так чего вы хотите? — тихо поинтересовалась бабушка.
— Даже не думай больше видеться с Намсоном, — ответила старшая, на что бабушка тихо рассмеялась в ответ.
Гостьи удивленно переглянулись.
— Если вы все сказали, то уходите.
Бабушка открыла дверь и указала женщинам на выход. Родственницы Намсона ожидали, что она будет умолять их и кричать, что не может расстаться с мужем. Ну или хотя бы сделает испуганные, как у кролика, глаза при виде «законной жены». Проводив их со двора, бабушка осознала, что брак с Намсоном больше не имеет для нее никакого значения. Она не имела ни малейшего желания соперничать с ними за своего супруга. В ее душе царил лишь холод. В тот момент она даже почти не чувствовала гнева на человека, который женился на ней обманом, скрыв, что у него уже есть жена и ребенок.
Бабушка закутала дочь в теплые одежки и отправилась на рынок, где работал Намсон. Он переставлял картонные коробки и резко остановился, увидев бабушку. Подойдя к нему ближе, она ощутила привычный запах мужского тела, смешанный с запахом табака.
— Если есть что сказать, говори, — выпалила бабушка.
— Если бы я знал, что мать Чусона на Юге, ничего бы не случилось. Я думал, она осталась на Севере. Честно. Стал бы я заново жениться, если бы знал, что жена здесь?
— Мой батюшка тоже знал?
— Да… Он сказал, это не проблема.
— Так, значит, вы сговорились, чтобы обмануть меня?
— Успокойся. — Намсон смущенно огляделся по сторонам. — Жена всю войну в одиночку ухаживала за моей матерью и больным отцом, да еще и сына растила. Я должен ехать в Сокчо к отцу.
— Мне нет никакого дела до того, куда ты собрался.
От этих слов в его глазах зажегся огонек презрения.
— И что ты предлагаешь мне делать?
Отправляясь на встречу с Намсоном, бабушка ожидала, что он как минимум испугается или удивится при виде нее. Думала, он упадет на колени и станет просить прощения. Но муж всего лишь пояснил, что у его поведения имелись свои причины. Она не могла отыскать в его глазах ни проблеска сожаления. Он не испытывал ни малейшего чувства вины за то, что обманул ее. Бабушка сказала, что до сих пор до конца не понимает, как он мог так поступить, но вывод напрашивался только один: он поступил так просто потому, что мог.
— Через два дня я уезжаю в Сокчо.
— Отлично, поезжай. Но Мисон ты не заберешь.
— Кажется, ты чего-то недопонимаешь, но ты не сможешь всю жизнь оставаться ее матерью. Таков закон. Думаешь, кто-то позволит бабе без мужа записать ребенка в семейный реестр?
— Ну нет так нет. Но я не позволю такому ублюдку, как ты, забрать у меня дочь!
Это был первый и последний раз в жизни бабушки, когда она так громко кричала на кого-то. Она сказала, что не сопротивлялась бы настолько сильно, даже если бы кто-то пытался отнять ее жизнь. Намсон вытер руки о фартук и вернулся к работе, сделав вид, что не слышал ее.
Он так никогда и не извинился перед ней.
— Мой муж тоже не извинился передо мной, — внезапно вырвалось у меня. — Он обманывал меня, встречаясь с другой женщиной, но, когда я узнала, обвинил в этом меня.
Бабушка промолчала.
— Сказал, что давно разлюбил меня и в этом виновата я. Что если бы мы расстались раньше, то ему не пришлось бы изменять.
Горло сдавило рыданиями, и я осеклась.
— Он только крикнул мне однажды: «Ну прости, довольна?» — и назвал это извинениями. Но, бабушка, я лишь хотела, чтобы он искренне попросил у меня прощения.
— Знаю, знаю.
— Я не могла продолжать жить с ним.
— Конечно, ты же моя внучка. Ты ушла, ни разу не обернувшись.
— Как я могла жить с ним дальше, бабушка? Как можно делать вид, что ничего не случилось, после такого?
Не в силах сдерживаться, я уронила лицо в ладони и разрыдалась.
— Придет день, когда это перестанет иметь значение. Ты можешь не верить мне сейчас… но это правда, — утешающе произнесла бабушка.
На следующее утро мне позвонили из ветеринарной клиники. Ночью Квири умер. Врач, не скрывая замешательства, сообщил, что не ожидал, что это случится так скоро. Я могла думать только о том, что, возможно, мне бы не было так больно, если бы я забрала его тем вечером, если бы проводила Квири в иной мир, закутав его в любимый плед в клеточку. Что, если бы ему не пришлось так страдать, не подбери я его на улице, если бы он, постепенно ослабев, просто умер во сне? Я знала, что это бесполезные мысли, но никак не могла прогнать их из головы. Я думала, что спасла Квири, но в итоге только принесла ему еще больше боли.
Квири лежал на боку на одноразовой пеленке. Открывая дверь, я надеялась, что он будет выглядеть умиротворенным, словно просто заснул, но страдания отпечатались даже на его бездыханном теле. Потемневшая мордочка, зубы и язык, виднеющиеся из бессильно приоткрытой пасти… Он был холодным. Я долго гладила тельце Квири, в котором его больше не было. Если бы я знала, что так выйдет, ни за что не оставила бы его в больнице или, по крайней мере, забрала бы домой вчера… «Прости меня, — прошептала я вслух, — прости, прости».
Положив Квири в картонную коробку, я пошла оплачивать счет за лечение. Даже стоя перед врачом,
