все переглянулись, Анна поняла ход их мысли – подружку выгораживает.
– Нет, моей подписи нет. Эту больную я не видела. В дородовом отделении она не лежала: доставлена на «скорой помощи» из дому.
– Продолжайте, пожалуйста. Ход операции?
Анна поняла, что царапнуло ее в Ольгином облике. Сережки. Те самые сережки с изумрудами, которые ей подарил Юра. В момент страшного безденежья она продала их Ольгиной начальнице, а деньги украли. Значит, не начальница, а сама Ольга их приобрела. Врала, потому что покупала за полцены.
– В заключение я хочу сказать, – голос Елизаветы Витальевны слегка задрожал, она не умела ругать людей, – что квалификация доктора Носовой не соответствует уровню возложенных на нее обязанностей. Это не первый случай врачебной ошибки, но другие не оканчивались столь трагично.
Слово попросил юрист. Молодой человек, год назад окончил юрфак, пишет диссертацию о страховой медицине. Все правильно говорит – вопрос в том, какое заключение необходимо написать. Они могут написать что угодно. Могут написать такое, что никакая экспертиза не придерется: мертвый плод, угроза жизни матери. Не станут же родные делать эксгумацию трупа младенца. А могут написать правду – зарезали ребеночка. Ольга зарезала. Позор и антиреклама, каких не придумаешь.
У нас не Америка. Там тоже врачи ошибаются не меньше наших. Но они застрахованы. Оперирующий хирург застрахован на десять миллионов долларов. Пациент тоже застрахован. Отношения выясняют две страховые компании. А нашего врача страхуют только коллеги: переписывают медицинские карточки и истории болезни, договариваются с патологоанатомами, чтобы в протокол вскрытия правда не попала. Сложилась своя этика – врачи против пациентов. Доказать врачебную ошибку труднее, чем жизнь на Луне.
Решение должна принять Анна. Юрист на стороне Ольги. Остальные ждут. Если Анна пойдет на подлог, ее одобрит каждый врач в центре, но обязательно будут шушукаться об особом положении Носовой. Если Анна решит в заключении написать правду, то репутация клиники пострадает. Но, с другой стороны, врачи будут знать – здесь халтурщикам выписывают волчий билет.
– Анна Сергеевна, – заглянула Настя, – вам уже пять раз звонил Андрей Васильевич Распутин. Очень настаивает на разговоре.
– Кто это такой?
– Понятия не имею.
Ах да, несостоявшийся любовник из дома отдыха, вспомнила Анна.
– Я занята: ни с кем меня не соединять и никого не впускать. Продолжим. Александр Семенович, – обратилась она к юристу, – смерть плода в тридцать шесть недель беременности, сердце до начала операции прослушивалось – можно ли квалифицировать как смерть человека, последовавшую в результате халатности врача? Иными словами, попадает ли подобная ситуация под соответствующую статью Уголовного кодекса?
– Сейчас я не готов ответить на этот вопрос. И не припомню ни одного судебного процесса по аналогичному делу. Мне нужно проконсультироваться.
– Проконсультируйтесь, – кивнула Анна. – Елизавета Витальевна, я преклоняюсь перед вашим врачебным мастерством, но в том, что сегодня произошло, есть доля и вашей вины. Нельзя подпускать к операционному столу человека, не владеющего необходимыми навыками. Ошибки слишком дороги. Они мостят дорогу на кладбище не только нашим пациентам, но и нашей клинике.
Анна годилась Елизавете Витальевне в дочери. Но уважение к возрасту и почитание былых заслуг точно так же могли разрушить служебную иерархию, как и панибратство с подчиненными. В центре восемьдесят процентов сотрудников были старше Анны, и она уже не смущалась, распекая их. Они – ведомые, она – ведущая.
– В штатное расписание гинекологического отделения мы включим должность вашего заместителя, Елизавета Витальевна, – говорила Анна. – Подумайте над кандидатурой и тем, какие из своих организационных обязанностей вы на него переложите. Далее. В медицинском заключении мы напишем правду, сформулировав языком, понятным только специалистам. Александр Семенович, поговорите с родственниками, объясните им их права. При необходимости подключайте меня. Деньги, внесенные за ведение беременности и операцию, естественно, вернуть. У кого-нибудь есть ко мне вопросы? Нет? Тогда я прошу задержаться Ольгу Ивановну, а остальные могут быть свободны.
Конечно, можно было всыпать Ольге по первое число в присутствии всех. Но это дешевый прием – смотрите, какая я принципиальная, подружку по стенке размазываю.
Ольга решила, что Анна ее выгораживает, прикрывает, и заговорила, как кран водопроводный отвернула – быстро, без пауз, взахлеб:
– Ой, Анька, я тебе так благодарна! Ты себе не представляешь, что я пережила! Эта девица сама меня умоляла кесарить. И Никитина знала, только не посмотрела тетку, все ей некогда. Я что, виновата, что ей вечно некогда? Ты не переживай, они в суд не подадут – семья ботанических особей. Пусть радуются, что мать с того света вернули. И деньги назад получат. Они их два года копили. Ань, может, заключение все-таки подправить? Ну какая теперь разница? А у меня репутация подмочится. Я прямо трясусь вся. Ты меня переведи на ординаторскую ставку пока, а когда все утрясется – обратно. Я так изнервничалась, что месячные раньше времени хлынули, представляешь? В отделении – клубок змей. Внешне все сю-сю-масю, а за спиной про меня шушукаются. Если бы не ты, они бы давно меня сгноили.
Анна слушала Ольгу и думала о том, что их, собственно, связывает – институтская дружба, которая случилась, потому что койки в общежитии стояли рядом? Ольгина поддержка в трудные времена? А ведь не было ее, поддержки. Анна хотя и плохо помнит, что творилось тогда вокруг, но были только лица сестры, Веры и Ирины.
Коротенький звонок переговорного устройства.
– Анна Сергеевна, – сказала Настя, – к вам Вера Николаевна Крафт.
Легка на помине.
Вера отчаялась писать письма Анне: отвечать той не хватало ни времени, ни умения. Они изредка перезванивались. Анна подняла трубку:
– Алло, Вера?
Но звонок сорвался. Ничего, Вера перезвонит.
– Ольга, – сказала Анна задумчиво, – а тебе не жалко ребенка, которого ты погубила?
– Конечно жалко. Но, Ань, когда их по полтора десятка в день вытаскиваешь… Это не профессионально – жалеть, на всех жалелки не хватит.
– Не профессионально, говоришь. Самая большая беда, Оля, что ты выбрала и получила профессию врача. И для тебя беда, и для пациентов. Руки у тебя плохие, и голова забита чем-то, к медицине отношения не имеющим.
– Положим, не тебе судить, – огрызнулась Ольга, – ты вообще недоучка.
– Но я людей не лечу. Скальпель в руки не беру и рецепты не выписываю. Права на это не имею.
– А я имею.
– И это очень плохо.
– Ань, ты что, против меня?
– Красивые у тебя сережки, Оля.
Ольгин цвет
