от приступа боли, ухватил другой рукой, чтобы утишить эту маету, потом попробовал свободной рукой приподнять, сдвинуть навалившуюся массу. Тщетно. Стена не поддавалась.
От ярости и бессилия Пляскин заскрипел зубами. Как он, боевой офицер, разведчик, мог так бездарно влипнуть. Кровь бухала в виски. Надо было что-то делать. Он стал оглядываться, словно в потёмках можно было что-то разглядеть. Потом начал шарить вокруг себя свободной рукой. Сначала — возле, потом — насколько хватал капкан и позволяла пронизывающая от растяга зажатой руки боль. Подушечки пальцев нащупали какой-то предмет. По фактуре понял, что это дерево, и тут же догадался — кончик топорища. Всё правильно — топор должен был лежать под правой рукой. Пляскин выгнулся, насколько можно было выгнуть хребет. Царапая ногтями по изрубленному полу, срывая их в кровь, все тянулся и тянулся, мыча от боли и натуги, иступлённо гладил кончиками пальцев полированную поверхность черенка, но все было тщетно — подтянуть топор он не мог.
Устав от бесконечных усилий, Пляскин выгнулся и в изнеможении ткнулся лбом в пол. Сердце шло вразнос. В горле хрипело. И ещё — страшно ныло в животе. Он прижал правую руку под брюшину, чтобы хоть как-то утишить эту боль, и машинально тронул карман «хэбэ». «Нет ли чего там?» Живо охлопал карманы. В брючных было пусто. В нижних карманах куртки оказалась пара шурупов и обрывок лески. Хлопнул по левому нагрудному. Что-то твёрдое. «А ну как нож?» Судорожно ощупал. Нет. Это был патрон — тот самый «последний», который он оставил в качестве талисмана.
Сознание снова отступило. На сей раз надолго. Очнулся он уже под утро, когда сумрак малость рассеялся. Но не свет утренний вернул его из беспамятства, а звук.
Радиола, стоявшая в стороне, так и не умолкала. Однако удар брёвен был все же силён и сбил нитку на пластинке. Она кружилась, скользя по замкнутому кольцу, и мягкий тенор печально выводил: «Мне бесконечно жаль… Мне бесконечно жаль… Мне бесконечно жаль…»
Глаза застило. Но не столько сумраком, сколько какой-то липкой дымкой, которая то отступала, то снова закрывала их пеленой. Пляскин тёр их, но дымка не пропадала.
В потёмках повети белел силуэт свежеструганной плоскодонки. Прислоненная к стене лодчонка выглядела порой чётко. Но всё чаще и чаще она зыбилась, колебалась и, казалось, качалась в такт бесконечной музыкальной фразе.
Сознание Пляскина плавилось. Оно растекалось, сливалось с музыкой. А музыка наполнялась светом. Она длилась, ширилась и прибывала, всё увереннее заполняя пространство. И пространство ширилось, теряя пестроту и предметность и обретая ясность и глубину. И уже, сверкая золотыми огнями, возник высокий сводчатый зал. И сладко заныло сердце в предчувствии чего-то долгожданного и столь долго скрываемого даже от самого себя. И дама в белом, качаясь в такт музыке, шла через весь белый зал, чтобы пригласить майора Пляскина на белое танго…
Август, 14 число
Дежурный ангел вновь облетал свои пределы и снова очутился над той же деревней. Он не помышлял здесь задерживаться, ибо деревня находилась в привычном покое, какой предстал ему два дня назад. Но случилось неожиданное. Не просто клич — какая-то мощная притягательная сила, словно внезапно разверзшаяся воздушная воронка, властно потянула его к земле. Не в силах перечить этому зову, дежурный ангел сорвался с привычной стези, снизился до редких облаков и обернулся лесным голубем.
Над деревней стояла тишина. Уже давно осела пыль от газика. И трава, кое-где подмятая трактором, вновь заершилась. И стёжка росная, которая торилась напрямки через новины, давно исчезла. А на той, что тянулась к леспромхозовскому посёлку, померкли, спутались все следы. А уж следы одной и другой моторок, что разлетелись в разные стороны, и вовсе утекли в никуда…
Ни души не было в деревне. И только одинокая старуха степенно и праведно клала поклоны отражённой в реке церкви, крест которой исходил алостью на закатном солнце.
Дежурный ангел смешался было со стаей лесных голубей. Однако невидимый поток вырвал его из пернатой массы, бросил к заднику какой-то избы и опустил на что-то мягкое. Сначала показалось, что это ветка. Ивовая ветка, торчащая из стены. Но стоило опробовать коготком — возникло сомнение. Он пригляделся, склонив голубиную головку, и наконец понял, что это…
Ангел остался дежурить до конца. Задача ему предстояла привычная. Надо было застать момент, когда станет отлетать душа, дабы успеть подхватить её. Душу не соберешь, если раздерёт её дождём да свирепым ветром. Она ведь хрупкая.
Об авторе
Михаил Константинович Попов — уроженец Русского Севера с берегов реки Онеги.
Окончил Ленинградский государственный университет, факультет журналистики (заочно). Работал на оборонном предприятии, в геологоразведке, служил в армии, был профессиональным рыбаком.
За его плечами — около десятка газет различного уровня, в которых он прошёл все ступени профессионального и карьерного роста. Был создателем и редактором ряда литературных изданий. Сейчас главный редактор литературного журнала «Двина».
Автор почти четырёх десятков книг, в том числе прозы, публицистики, изданий для детей и юношества. Некоторые его произведения переведены на основные скандинавские языки, а также на английский. Повесть «Дерево 42-го года» экранизирована.
Лауреат полдюжины общенациональных премий и четырёх международных — имени М. А. Шолохова, имени П. П. Ершова, создателя «Конька-Горбунка», «Русский Stil» (Германия) и «Полярная звезда».
Живёт в Архангельске.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
