пальцами. Однако, за исключением этой тайной забавы, она просидела с прямой спиной от начала и до конца, словно снова превратившись в прилежную ученицу, ожидающую вызова. Внезапное сообщение от преподавателя невозмутимо поддержало его авторитет: «Зайди ко мне в кабинет в пять часов вечера».
Ненужные веточки эмоций были начисто срезаны, оставив только голый сук, который превратился в строгую учительскую указку, нацеленную в сторону неизвестного адреса. Пробиваясь обратно через поток студентов, выходивших после занятий, Чжоу Вэй, потирая плечо, которым уже трижды успела удариться, думала: если бы в адресе значилось «преисподняя», она все равно спрыгнула бы туда, привычно собравши сумочку и собравшись с духом? Как ни странно, она практически на подсознательном уровне была убеждена, что ей нужно совершить именно это действие – спрыгнуть, будто преисподняя находилась у нее под ногами. Однако кабинет Господина в Шляпе устремлялся к облакам. Обрамленный ореолом золотистого закатного света, он напоминал скорее собрание пантеона божеств, нежели ужасные картины загробного мира. Перевернутые мечты в мире совершенного познания, непрерывно поднимаясь на облачном лифте, накапливали в утробе Чжоу Вэй ощущение невесомости, какое бывает при падении, и только сменяющиеся номера этажей на табло сохраняли подобие научной ясности.
Она всё ждала и ждала. Ждала, пока напиток у нее в руках не впитал окружающую прохладу и тепло не ускользнуло из ладоней. Ждала, пока последнее пятнышко багряного цвета не исчезло, устраненное варварскими методами средневековой медицины. Ждала, пока мышцы вокруг позвоночника не начали злобно ныть. Ждала, пока Господин в Шляпе не спросил у нее, уцепив ее запястье:
– Долго ждешь?
Чжоу Вэй услышала, как кожаное кресло издало болезненный вздох, когда он встал, и это заставило ее почувствовать себя третьей лишней, злонамеренно вмешивающейся в их отношения с целью разлучить. На самом деле прошло не так много времени: минутная стрелка лишь обежала половину круга, но субъективное ощущение времени заменило точные двадцать четыре часа. На мгновение ей даже показалось, что Господин в Шляпе значительно постарел. Он ведь и впрямь уже немолод. Сколько ему – сорок? пятьдесят? Говорят, что в какой-то момент возраст становится всего лишь цифрой, но Чжоу Вэй не могла представить себе ничего более тревожного, чем цифры: сумма баллов за экзамен, количество этажей, которое она преодолевала на лифте, проходной балл за восьмисотметровку на физкультуре, обратный отсчет до Нового года, разница в возрасте между ней и Господином в Шляпе, превышающая двадцатилетний рубеж… Современные люди пытаются подобными поговорками успокоить тревогу. Различия прорубают пропасть, и только при таких условиях потоки тревоги могут хлынуть в нужное русло. Да, осознание различий успокаивало Чжоу Вэй. Она ненавидела единообразие, ведь оно подразумевало полное и абсолютное отсутствие исключений. Но она сама должна была стать таким исключением, иначе как объяснить то, что уже произошло и происходило сейчас, и то, почему она не метнулась прочь испуганным леопардом, когда к ней приблизился Господин в Шляпе. Как объяснить, что ее компромисс вовсе не безнадежен?
– Я думал о тебе все эти дни.
Господин в Шляпе снизошел на нее, как тяжелое грозовое облако, и теплый поцелуй обрушился ей на лоб. Лицо у Чжоу Вэй вспыхнуло, словно больное чахоткой предзакатное небо, и ей стало нечем дышать. Было очевидно, что погода у них с поэтом разная. Неожиданно он заговорил прямо, будто вспоров лезвием ножа брюшко рыбы и обнажив стыдливые розовые внутренности, пока еще живые нервы, трепеща, цеплялись за жизнь:
– Ты скучала по мне?
Их лбы прижались к друг другу, словно в поединке. Кожа слиплась, образовав мучительно тесную связь, как у сиамских близнецов. Чжоу Вэй тонула в его медовом голосе и, пропадая в этой густой, как сироп, сладости, не знала, как ответить. Вкусовой рецептор, отвечающий за сладкое, был самым слаборазвитым среди прочих ее органов чувств: нечто вроде скрытого увечья, которое уже давало о себе знать в отношениях с Сяо Юем. Она была куда лучше знакома с остротой, возникающей от трения кожи, и горечью, кристаллизующейся из пота, чем со сладостью, вызывающей дофаминовый любовный бред. Однако Господин в Шляпе настаивал, чтобы десерт подали на стол прежде основных блюд, которые уже успели приесться. Его взгляд стал мягким, как ириска с начинкой из лесного ореха, а руки с неглубокими мозолями покрылись шершавыми крупинками сахара. Он превратился в шоколадную фабрику, пытаясь затянуть Чжоу Вэй в свой резервуар с бурлящим горячим шоколадом. В конце концов, весь мир одержим продажей массово производимых сластей. Чжоу Вэй не знала наверняка, поставлено ли на поток производство сластей у Господина в Шляпе, но даже если это был редчайший лимитированный продукт с особой маркировкой, ее неразборчивым вкусовым рецептам было все равно. Она жаждала от него воздаяния, а не любви. Ждала, когда нож решительно вонзится в давно разверстую рану. Чжоу Вэй даже слышала, как в теле от долгого ожидания уже завывает ветер. Господин в Шляпе заточил свой клинок на камне своего раздувшегося сердца, и результат всего дела, колеблясь, завис в воздухе. Оказалось, что это не казнь, а суд над ней.
И потому Чжоу Вэй, сидевшая на скамье подсудимых, полуобняв себя руками, виновато пропищала с комариной решительностью:
– Да.
Долгожданный удар молотка, сопровождающий приговор, так и не раздался. Внезапно нахлынувшая тишина мгновенно заполонила все вокруг. И только учащенная и радостная трель звонка с занятий доносилась издалека, напоминая мерцающие огни танцевального вечера на берегу, равнодушно наблюдающие за ее покорной гибелью.
По правде говоря, в истории Нюню был еще один обрывочный эпизод.
Как-то раз, спустя много лет, когда дни стали редкими и разрозненными зубами стариков, Нюню умудрилась без предупреждения выскользнуть в одну из образовавшихся щелей. Никто не знал, куда она пошла, а возможно, никто и не хотел знать. Лишь один бродивший по полю дедушка дал невольную подсказку.
– Она была одна на обочине поля, кричала что-то… – Дедушка долго ломал голову, но так и не мог вспомнить ничего путного. Тогда он обратился к другому свидетелю происшествия – старой затертой трубке – и, стукнув ею о гребень поля, вдруг получил еще одну зацепку: – Мама. Кажется, она маму звала.
Звавшая маму Нюню была одета в желтенькую, как только что вылупившийся гусенок, курточку. Ее грудь вздымалась, словно у иволги, готовой взлететь навстречу весне. Она взмахнула своими неуклюжими крыльями и в мгновение ока скрылась среди деревьев, провозгласив:
– Га-га.
Поговаривали, в лесу слышался такой звук.
Глава 10. Кукла Барби
После той ночи и не счесть, сколько было других ночей, перетекавших несметными крошечными ручейками по булыжникам подушек. Они огибали густые леса нервных окончаний,
